February 11th, 2017

облака

Борис Кудряков

Бориса Кудрякова я бы отнесла к необычным забытым русским писателям вроде Л. Добычина и Артура Хоминского. Чтобы о них узнать, надо умудриться выковырять их из темных закоулков нашей литературной истории.

Есть от письма Кудрякова неуютное ощущение, свойственное отчаявшимся, но еще не обезумевшим петербургским писателям. Несмотря на то, что он "широко известен в узких кругах" коллег и специалистов, признанный фотограф вроде бы и за рубежом (по образованию и профессии он, как раз, преимущественно фотограф - сложно ранжировать), есть устойчивое ощущение глубокого несчастья. Похожий душевный сквозняк веет от Хармса, Гаршина, возможно, Леонида Андреева. Иногда читать Кудрякова, все равно что слоняться по дворам-колодцам в ноябре-феврале в Петербурге, хоть и намного причудливее. Скажем так, это не безусловное удовольствие.

В его текст потребно входить как в воду. У Кудрякова слова иной природы получались, чем мы привыкли: плотная, гибкая, мягкая их текстура сперва свободно струится сквозь мысли, пропитывая их, а потом удается подхватиться ею и плыть. Текст не проникновенный, но проникающий: читать его, как выучиться чужому языку и слушать иноземную речь. Его письмо сложнее, чем поэтическая проза, хотя по ритмике они схожи.

Борис Кудряков прожил 59 лет (умер в 2005 г.). В 2017 Новое Литературное Обозрение издало сборник его прозы с прекрасной вводной статьей Алексея Конакова. В сборнике больше всего заинтересовала некропоэма "Белый флаг". Очень тут много посторонних фамилий, но добавлю еще одну: что-то в ней есть от "Школы для дураков" Саши Соколова.

А вообще мне сложно сказать, чего здесь больше: боли или фантазии.



На улице учительницу поджидал Петя Рурыкин - любимая жертва школьных репрессий, фуфырь и кентавр среди малолетних кентов. Личико кроткое, глаза - шары для кегль-бана, пораженные жаждой конца света и бильгарциозом. Глаза мучителя стерильных ценностей. Мать сорок лет провела в больнице, отцу придавило голову. С петушиных лет читывал шестой том Даля и зубрил стозначную таблицу логарифмов. Ему - 15. Обожает сочинения на вольную тему.


Я была спокойна: ты был и моим мужем, и завучем. Это случилось давным-давно, в яхт-клубе. Тогда лещи еще не жевали пятна солярки, и ночами ты бегал по пляжу, сопровождаемый мотыльками и взорами замаскированных сторожей.
Утром начались гонки. Твоя старая яхта тащилась последней. Я бы плевать хотела, если бы (а наша команда - женская) не разорвало в дым на фордевинде спинакер. Как только вы приблизились, у нас отвалился киль. Посудина вмиг затонула. Мы и одеться не успели: был хороший для загара денек. Моих подруг ранил лопнувший такелаж. Вы к этому времени вышли из гонок - слишком отстали, успели напиться. Мы пытались подплыть к вам, но безуспешно. Вы не хотели нас спасать. Веселый, строптивый ВЕСТ. Балы волн. Очнулась от боли. Вы привязали нас за волосы к корме. Яхта тащила нас по волне. Я и подруги, кажется, захлебнулись (3-е лицо) и вращались винтом на волосах; я пыталась вырваться - безуспешно. Яхта пала на мель. Парус вспыхнул. Кроме тебя (ты собирал крошечные цветы) и меня, - никого. Яхту с моими волосами сбил в залив приступ шквала. Мы остались на мели и купались, пока не пошел снег. Ты закрыл руками мою оскальпированную голову и жевал песок. От него пахло так же, как тогда, в соборе, когда через год и двести пять лет мы, пробившись сквозь вой, и свистки, и плевки, - обручились. Мне тогда содрали парик, и ты снова закрыл мне голову.


Прошло несколько сот ночей. В ящике потеплело. Объявился хозяин, вытащил из ящиков кое-кого из моих учеников, и они резвились на бетоне, изредка любуясь трепетом белого флага. Я слышала знакомые голоса: поцелуй - это такая игра, кто у кого спинной мозг высосет...


После музея ковырял в столовой треску по-польски (почему бы и не по-мексикански), красным глазом следил-отмечал: студенты пьют чай без сахара - пропили стипендию, девушка пьет кефир, у нее синие губы - порок сердца, дорогие чулки - первое либидо, мужчина слева рассматривает соседку справа, у которой на лбу свищ, из носа торчит вата, бесстрастный глядека, видимо, врач, поедает салат - витамины. Плохо быть наблюдательным, тошно!

(с) Ладья темных странствий

*Иногда есть потребность складывать слова в наиболее нелепые комбинации (у вас есть?). Сегодня у нас родилась "претенциозная мармышка в затейливом сотейнике" - Кудряков так и пишет примерно. Возможно Петербург дожимает людей до такого. В Англии тоже полно подобного, и тут возникает климатическая литературная теория. Мало солнца, тепла, лета, много мокроты и плесени, вокруг тюрьмы и заводы, ну и море других удивительных вещей типа цензуры и институциональной паранойи на фоне Эрмитажа и остального прекрасного. И вот ты уже когнитивно-диссонансный петербургский писатель.
Однако, кстати, даже болотных чудовищ делает людьми любовь: в литературе Кудряков тоже превращается в нежность-пальцы-губы при встрече с ней.