March 11th, 2017

облака

Том Маккарти

Я б ее назвала авангардной - первое слово, приходящее на ум. Это как Триер, только без женщин, как Догвиль без насилия. Или социализированный Кафка. Или притча про абсолютную власть начисто лишенная политики.
Герой (безымянный, в отличии от всех остальных) выходит из комы и учится двигаться, ходить, держать морковку. Реконструирует базовые движения. А еще, будучи в коме, слыша пиликание приборов, ему виделись спортивные сны, которые, - он знал, - он был обязан комментировать, вести репортаж, иначе умер бы. И он вел. После чего, очнувшись, перестал чувствовать себя настоящим. Пластиковый, как его мышцы.
Выйдя из больницы, он замечает, что все кажется ненастоящим. Неискренним, неловким, нарочитым, вторичным. Это крупная ловушка, из которой не получается выбраться. Есть только некоторые эпизоды, которые он чувствует подлинными: во-первых, такие, от которых по телу мурашки, чувство легкости и скольжения, спокойствие и напряжение мышц одновременно; во-вторых, видение-воспоминание определенного дома с жильцами и двора. Возможно, запах кордита. И он решает их моделировать. А потом разглядывает под разными углами. И ловит чувство настоящести, проваливаясь в транс воспоминаний и ощущений легкости. Это становится его единственной целью - почувствовать себя настоящим. И у него получается.
Герой раздражал почти все время. Все происходящее из-за него, казалось, ведет к пустоте, какой-то мутной беде, главным образом, связанной с осознанием фундаментальной бессмысленности: "По сути, я сделал это под влиянием движений, позиций и мурашек - вот и все".
И, да, история лишена какой бы то ни было романтики. Она очень конструктивистская, архитектурная, геометричная и внутричерепная буквально на уровне нейронных сетей. Мы наблюдаем строительство мостиков в чьем-то мозгу. Это поразительно.



Моя погибель - материя.


Живыми нас делает именно материя: поток кусочков, шрамовая ткань, визитная карточка самой первой мировой катастрофы и долговое обязательство, гарантирующее самую последнюю. Попробуйте ее разутюжить на свою беду.

(с) Когда я был настоящим
облака

Хьюберт Селби

"Последний поворот на Бруклин" - это текстовый Босх родом из США конца Второй мировой войны (вплоть до 60-х). Страницы кишат человекоподобными чудовищами и всякими горемычными, зачастую даже без знаков препинания - сплошными листовыми триптихами. Самая романтичная часть (вторая) начинается со слов: "Жоржетта была гомиком с понятием". Это чуть более лирично, чем "Sodomy and the pirate tradition". Но "Последний поворот" про страдание, замаскированное тем, чем обычно люди его и маскируют.

Книгой, наверное, могут заинтересоваться те, кто с любопытством ищет дно во всяких темных материях, не желая ступать в них. Кто не любит осуждать, и с готовностью признает, что многого не понимает. Возможно, она для неумолимых филантропов. С ней можно почувствовать внутреннюю святость, если она - это любовь и всепрощение. Искренне. И чувство это немножечко странное для осознания.