April 13th, 2017

облака

Дон Делилло

"Имена" - книга о неприятных людях, эскапирующих через общение с другими неприятными людьми, многими-многими. Общение как способ не обращать на себя внимание. Неблагополучные (воющие, бедствующие) страны, греческие зависшие во времени острова, разговоры о политике, измены. И отличное письмо. Вот и все для меня, практически. Книга шла тяжело и неприятно.
С другой стороны, если это книга разлада, то она правдивая, и я ее понимаю. Только перед чтением стоит быть готовым к этому.



Это напомнило мне тот вечер, когда меня стошнило голубем в иерусалимском переулке.


— Вы когда-нибудь женились заново? — спросил он.
— Я ведь не разводился. Мы просто разъехались, Джордж.
— Жить порознь — это чистое безумие. Развод может чему-то научить. А живя порознь, вы никогда ничему не научитесь.
— Я не хочу ничему учиться. Оставьте меня в покое.
— Простите. Я говорю только, что надо сделать выбор.
— Я не хочу развода. Это скучно и к тому же банально.
— В таких делах лучше ставить официальную точку. Тогда вы начинаете забывать. Убираете бумаги в несгораемый шкаф.


Оуэн улыбнулся еще раз, теперь уже тому, как, бродя среди джайнов, мусульман, сикхов, буддийских учеников в Сарнате, снова и снова изумляясь сказочной динамике индуистской космогонии, он опять стал думать о себе как о христианине — просто ради самоопределения, чтобы хоть как-то обозначить свое место в этой пестрой, ежедневно окружающей его мешанине. Именно так отвечал он, когда его спрашивали: христианин. Как странно это звучало. И каким удивительно сильным казалось само слово, после стольких лет, в применении к нему самому, — он находил в нем какое-то меланхолическое утешение.


«Ад — это место, в котором мы находимся, сами не зная того». Я не совсем его понял. О ком он говорил — обо мне и о себе или обо всех остальных? О тех, кто сидит по домам и квартирам, в уютных креслах? Может быть, ад — это отсутствие осознания? А если ты понял, что ты там, это уже побег? Или ад — единственное место в мире, которого мы не видим таким, как оно есть, единственное место, которого мы никогда не узнаем? Может, он это имел в виду? Ад — это то, что мы говорим друг другу, или то, чего мы не можем сказать, что находится вне нашей досягаемости?


Нарисуй нам их лица, скажи, что они говорили.


Его мать прихрамывала, а он так и не узнал, почему.


Оуэн замечает мутные взгляды и делает простой вывод: от лишений мир становится расплывчатым.


Как иначе могут люди любить друг друга, если не в памяти, зная то, что они знают теперь?


— Я придаю любви слишком много значения. Это потому, что я никогда не был по-настоящему одержим ею. Она никогда не была моей навязчивой идеей, я никогда не преследовал кого-либо или что-либо со слепым упорством. От навязчивой идеи можно избавиться. Или она исчезнет сама. Но со мной было по-другому. Это росло медленно — и под конец охватило все, стало всем. Я вам скажу, что самое страшное. Самое страшное — это жизнь врозь. Вот что мучает меня каждый день, вот к чему я не могу привыкнуть.
— Единственная настоящая любовь, единственная любовь без условий, которая в последнее время попадается мне в романах, — это любовь к животным. К дельфинам, медведям, волкам, канарейкам.
Мы оба рассмеялись. Обсудили, не следует ли видеть в этом некий симптом современного упадка. Любовь, изменившая направленность, отказывающаяся работать, если обратить ее на мужчину или женщину. Чувства должны работать. А в наше время лишь маленькие дети да дикие звери могли обеспечить условия для того, чтобы любовь человека к ним совершенствовалась, чтобы она не пострадала, не расстроилась, не погибла. Любовь становится мистической, решили мы.

(c) Имена