May 8th, 2017

облака

Мария Беркович

Это книга про ребят с особенностями развития и их проводников-учителей. Но вообще о "Нестрашном мире" хочется сказать по-другому. Я пойду окольными путями.
У Брэдбери есть рассказ "И все-таки наш". Я его хорошо еще с детства запомнила. Саму ситуацию, ее абсурдность и правдоподобность одновременно (тут и про Энштейна, и про иносказательность: "пирамидка" это же и "белая ворона"). Мария сама упоминает этот рассказ в книге, и те, кто читал, определенно не смогут выкинуть его из головы при чтении "Нестрашного мира". Книга Марии тоже про мир разноцветных пирамидок, которым нужна любовь и включенность в непирамидальный мир. Очевидно, самое сложное, это понять, как им этого побольше дать в условиях интерната и вообще, когда человек не видит, не слышит, не сидит, не говорит, не двигается, не ощущает своего тела, болит всем телом, болеет сильно, или вовсе не жил с людьми раньше (такое бывает).
Вторая моя отсылка - книга "Как я воспринимаю, представляю и понимаю окружающий мир" Ольги Скороходовой. Это невероятнейшая книга, возможно, самая ценная из всех, что я прочла. Ольга - слепоглухонемая, научившаяся с помощью специалистов быть самостоятельной (во времена СССР), получившая высшее образование и степень, описавшая этот опыт. И это чудо одно из самых чистых, что может быть у человека, по-моему - чистое познание и ощущение, без предубеждений (Мария пишет, что это справедливо и для тех, кто работает с такими людьми).
Третья отсылка - к дневнику и биографии Чуковского. Когда его младшая дочь Мура умирала, описание лечебного быта, Мурино описание - очень близко книге Марии Беркович.
Что особенно важно. Это тяжело, но не черно - это волшебно (слово уместное здесь для многократного произнесения). История этих застрявших в себе людей, исследующих с помощью Марии и ее коллег мир, себя - это чудеса. И они глубокие, честные, пытливые.
Еще это история про общение: насколько оно многообразное и многоязычное, очень часто не имеющее ничего общего со словами. История про терпение, понимание, познание.
Еще это история про систему, которая создает ад и заселяет его чудовищами.
*Мария пишет, что до Корчака ей совсем далеко, но о детях она говорит очень похоже.

**Еще улыбаюсь нашей с Машей общей проблеме воспоминанческой найденности в детские годы на юге Петербурга. Только она не может вспомнить свой перекресток в Купчино, а я на Ветеранов. Папа мой, кстати, тоже как-то сомневается.



Никакой другой труд не даст мне столько радости, вдохновения, умиротворения.
И столько страха, тоски, неуверенности. Опасная работа.
Я ведь серьезно: то пребываю на верху блаженства, то опускаюсь в бездну скорби.
Я серьезно: дефектология - хроники пикирующего бомбардировщика.
Я хотела помочь детям справиться с их страхами, стереотипами, научить их устанавливать контакт с другими людьми.
И поэтому я бесконечно сталкиваюсь со своими страхами, негибкостью, неумением устанавливать контакт, чувствовать другого.


Мой папа говорит, что негативисты делятся на громких бунтарей и тихих саботажников...


Интересно, что как раз умственно отсталые никогда не казались мне глупыми.
Глупым может быть только человек с нормальным интеллектом.
Как бы это объяснить?


А еще сегодня на занятие Женя принесет две коробочки, туго обмотанные бумажным скотчем. "Это, - говорит, - чтобы дождь не замочил". - "А как же ты откроешь теперь?" - "А я никогда не открою". - "А если захочешь открыть?" - "А я никогда не захочу".
Ну давай, говорю, твои коробочки поставим вот на этот стул, а сами заниматься будем.
Садится заниматься. Через некоторое время поворачивает голову: "А в коробочках начался пожар!".


Мне кажется, многие люди не понимают важных вещей потому, что никогда не были в самой слабой подгруппе жизни.


Аня: Саша, почему ты за мной ходишь?
Саша: Потому что я тебя люблю.
Сашина мама: Это он первый раз в любви признался. Раньше говорил: ты мне нравишься, а так - в первый раз сказал. Бедный мой зайчик...


В мире особого человека, где имеют значение только чувства, а наносное, условное отпадает, возникает сильнейшее ощущение неподдельности всего, что происходит. После соприкосновения с этим неразбавленным миром не хочется выходить в обычную жизнь. Начинается душевный авитаминоз: все кажется ненастоящим.


Мамой называют, когда не знают, как зовут. Это как "тетя" для домашних детей.


Система калечит не только тех, о ком призвана заботиться, но и тех, кто в ней работает. [...] Система преступна потому, что заставляет принять как должное вещи, которые без ущерба для собственной личности принять нельзя.

(с) Нестрашный мир
облака

Эдвард Эстлин Каммингс

Humanity i love you

Человечество я люблю тебя
потому что ты предпочитаешь чистить ботинки
удачнику чем выяснять чья душа висит на
цепочке его часов что было бы хлопотливо для обеих

сторон и потому что
стойко аплодируешь всем
песням содержащим слова родина дом и
мать когда их поют у старого хоуэрда

Человечество я люблю тебя потому
что когда ты в нужде ты несешь в заклад свой
разум чтобы выпить стаканчик когда же
ты при деньгах гордость держит тебя

подальше от ломбарда и
потому что ты беспрерывно
мусоришь всюду вокруг но больше
всего в собственном доме

Человечество я люблю тебя потому что ты
все время прячешь секрет
жизни в своих штанах и забываешь
что он там и садишься

на него
и потому что ты вечно
творишь поэмы в объятьях
смерти Человечество

я ненавижу тебя

(1925)


my sweet old etcetera

моя добрая старая и так далее
тетушка Люси во время последней

войны доподлинно знала
и не уставала каждому
объяснять во имя чего

мы сражаемся
моя сестра изабелла

вязала и шила для наших доблестных
и так далее десятки и сотни
теплых носков и так далее
наушников набрюшников противо-

вшивых рубашек моя собственная
мать надеялась

что я погибну за и так далее
мужественно мой отец
охрип твердя о великой
чести о том что если бы
он мог тем временем моя собственная
особа лежала и так далее
молча в грязи окопа
и так далее (грезя
и так далее о
твоей улыбке
глазах коленях
и так далее)

(1926)


plato told

платон говорил

ему; он не хотел
поверить (иисус говорил

ему; он ни за что
не мог поверить)
лао

цзы
совершенно верно
говорил ему, и генерал
(так

точно)
шерман;
больше того
(веришь
или
не веришь) ты сам
ему говорил; я
ему говорил; мы
ему говорили (он однако не верил

нет, сэр) аж наконец
японизированный кусок
бывшей нью-йоркской

надземки с шестой авеню
угодил ему по башке

и втемяшил

(1944)

*перевод Владимира Британишского