July 23rd, 2017

облака

Антуан Володин

Тут чистые цвета, много песка, шуток с серьезном лицом, лазури и золотистой пыли. Много безлюдности. Большинство персонажей очень стары, настолько, что уже перестают умирать, а просто останавливаются и живут, хохмя. Здесь много задора от любви, воспоминаний, галлюцинаций о ней. Это самый до изнеможения солнечный постапокалиптический мир, к которому мне доводилось прикасаться. Такая хрустящая спящими много лет скорпионами сказка родом из пустыни, в которой люди почему-то похожи на жителей грузинских деревень: затерявшихся в веках и здравствующих любовью. Или каннибализмом: у этой пустоты есть разные грани. Тут запахи и температуру можно почуять - так все выпукло. И нетривиально: образы Володина удивительны, ими наслаждаешься самими по себе, как маленькими отдельными произведениями. Книга не вызывает сопереживания, вовлеченности, отождествления себя с кем бы то ни было, но при этом она самый настоящий портал в тот мир с тактильными, слуховыми, эмоциональными химерами (эдакая VR-книга). Как-то это работает. А еще постапокалипсис отлично оттеняет (высвечивает) абсурд жизни.
Антуан Володин в каждой книге создает новые непохожие на другие миры, хоть и связанные между собой героями и красной (каламбур) ниточкой революции, в которой как обычно что-то идет не так. Не всегда дружелюбные, зато самодостаточные миры. Интересно, где он их подсматривает? Вообще, я заворожена этим писателем. И он созвучен с Астуриасом и Маркесом по тканности словесного полотна, по его плотности, плетению, фактурности и, возможно, происхождению (есть у них общий внутренний голос).



Жизнь Фреда Зенфля протекала незаметным образом, в основном в тюрьме, где он самоучкой и по нескольким весьма приблизительным учебникам выучил множество экзотических языков. Он писал небольшие тексты осязаемой мрачности, потому что никогда не мог смириться с крушением гуманизма, и, таким образом, он имел в своем активе несколько сборников неоконченных рассказов, автобиографичных и довольно посредственных. На самом деле Зенфль был более лингвистом, чем художником. Романам он предпочитал словари. Выйдя на свободу, он предполагал создать словарь лагерного арго. Именно над этим он работал перед самым своим самоубийством. Информаторы Багдашвили упомянули о другой его особенности: испытывая от природы недоверие к реальности, сквозь которую его заставили пройти, он проповедовал полноту ее галлюциногенных пространств и расставлял в них ловушки, предназначенные для нежеланных, наполняя их философической смолой и рыболовными сетями.


Он перечислял птиц, млекопитающих и даже действующих министров. Некоторые из них были отвратительны.


Беззаботность фатализма расправила черты его лица.


Почерк был неловким и прерывистым, как всегда, когда пишешь карандашом из лагеря на Енисее.

(с) Малые ангелы

*на самом деле, есть главы, которые хочется цитировать целиком, вроде 11-ой "Джалия Солярис"