September 29th, 2017

облака

Джон Дос Пассос

Книга написана почти сто лет назад и свидетельствует о начале той Америки, какую мы знаем теперь. Люди мечтали о деньгах и готовы были переплыть океан, лишь бы «выдвинуться», ведь Америка — страна больших возможностей. Моряки и коммерсанты, адвокаты и актёры, смекалистые благородные барышни и эскорт-танцовщицы, презираемые ирландцы и бежавшие с ферм афроамериканцы заполняли строящуюся страну — кипел «плавильный котёл». А самые смелые пророчествовали о высоченных домах из стали и стекла. Копоть паровозов, пароходов, пыль городов, пот от длиннющего рабочего дня, много, очень много вложенного труда и мало рабочих мест. Суровое и одновременно мечтательное время, далекое от войны, описано прекрасным языком с эдаким неожиданно постмодернистским юмором. Этот роман сколочен как добротные сапоги, кажется вневременным и по-хорошему простым. А «золотая пыль», прилагательные «жемчужный», «дымный», «шафрановый», «солнечный» «сапфировый», «рубиновый», «кровавый», «бриллиантовый» и пр. создают ту самую атмосферу, звучат сочно и к месту. Это уже не живопись словом, а кино. Контраст убойного труда и шика ревущих 20-х завораживает.



— Говорю вам, мама, я не вернусь к нему!
— Но, Роза, семейная жизнь — это не только пиво и кегельбан.


— Человек, как на счёт крюшона?


— Я не католик и не протестант. У меня нет денег и нет работы. Посмотрите! — Конго ткнул грязным пальцем в разорванную коленку. — Вот вам анархизм. К черту! Я поеду в Сенегал и сделаюсь негром.


— Вы, кажется, очень рады, что приехали домой, милый мальчик? — спрашивает дама.
— О да, мне хочется упасть и целовать землю.
— Какое прекрасное, патриотическое чувство!


— Как ты думаешь, интересно быть тюленем?


— Посмотрите-ка на эту женщину напротив. У неё лицо совсем как у ламы.
— Я из-за неё должна весь день держать ставни закрытыми.
— Почему?
— О, вы ещё слишком молоды для таких вещей. Вы будете шокированы, Джимми.
Рут наклонилась к зеркалу и намазала губы.
— Меня столь многое шокирует, что это уже не имеет значения. Однако идём на улицу. Светит солнышко, люди идут из церкви домой, чтобы нажраться и почитать в воскресной газете про каучуковые плантации.


Солнечный свет капал на ее лицо сквозь маленькие дырочки в полях соломенной шляпы. Она шла быстрыми, слишком частыми из-за узкой юбки шагами. Сквозь тонкий шёлк солнечные лучи щекотали ей спину, точно человеческая рука. В тяжелом зное улицы, магазины, люди в воскресных костюмах, соломенные шляпы, зонтики, трамваи, таксомоторы мчались на неё, ослепляя ее острым режущим блеском, точно она проходила мимо кучи металлических отбросов. Она шла на ощупь в путанице пыльного, иззубренного, ломкого шума.


Полуденное солнце мутно спиралит в окно ресторана. Засурдиненный оркестр спиралит «Индостан». Он ест пирожки, она ест сладости. Они танцуют с набитым ртом, мягкий синий джемпер льнет к гладкому чёрному пиджаку, обесцвеченные перекисью завитки — к гладкому чёрному пробору.


В конторе кисло пахло клеем, бумагой и мужчиной, снявшим пиджак.


На дне пропасти, что была внутри неё, тысячи гномов строили высокие, хрупкие, сверкающие башни.


Хватит с меня! Я снял квартиру на 22-й авеню вместе с одним парнем. Мы заведём пианино и будем жить припеваюче.

(с) Манхэттен
*написано так хорошо, что хочется цитировать целые страницы