April 19th, 2020

облака

Салли Руни

Открываю книгу, думаю: зачем мне читать про школьников? Чувствую раздражение. Спустя пару десятков страниц нахожу причины продолжать читать: чувственность, трепетность, самость. Ловлю себя на мысли «где мои восемнадцать», наблюдаю, как память телепортирует меня в прошлое – это неожиданно волнующе. Думаю: как интересно находиться и в прошлом и в настоящем одновременно, ощущаю обострившуюся ценность настоящего, и отдельно – любимого человека, который скоро придёт домой. Думаю, как интересно даётся мне эта книга.

Возвращаюсь вечером к чтению, дохожу до момента про электронные письма. Появляется мысль написать письмо* самому старому другу. Письмо, чтобы изучить эту часть себя, а не чтобы отправить.
Тем временем в книге уже не школьники – студенты, потом магистранты. Выпадаю из памяти о своём прошлом, все чаще чувствую тревогу, дискомфорт за/от историю(-и). Думаю: почему «нормальные люди»? к чему тут все идёт? Ощущение неопределенности, а ещё такое, какое может быть, когда слышишь неясный треск, хруст, как будто чего-то живого – неприятно и снова тревожно.

На второй день понимаю, что эта книга (для меня) о хрупкости. Думаю, что именно это, возможно, дало мне такие сильные ощущения прошлого: хрупкость я хорошо замечала ещё тогда, в школе, и всегда трепетно относилась к ней, берегла и даже охраняла. Чувство хрупкости в каждом (живом и неживом) сформировало мои ценности – задерживаюсь на этой мысли, она большая (в личном масштабе). Тут же понимаю, что эта история и правда создаёт звон, беспокойство, я несколько раз ощутимо потею, читая, иногда чувствую сексуальное возбуждение, и все чаще чувствую печаль. Я думаю: все закончится плохо. Я думаю: как иногда тяжело быть человеком. Я думаю: как много насилия и боли, почему оно даже в книге? Останавливаюсь. Понимаю, что письма* не будет, потому что дело не в старых друзьях и не в письмах, что это был мастерский литературный приём, размягчивший читателя, чтобы потом дать ему под дых, дабы он ненадолго задохнулся, и в это время успел подумать кое о чем беспокойном и важном. «Нормальные люди» – думаю я, – «Как грустно». Мне не нравится слово «грустно», оно не подходит. На замену не приходит ничего лучше, чем «как тяжело». А вернее: «Как тяжело жить человеком». Звучит нестройно, но точно, что я хочу сказать.

Я дочитываю книгу и чувствую себя глубоко озабоченной. Чувствую нежность к людям (вместе с собой) и беспокойство. Это нередкое мое состояние, но сейчас я оказалась с ним лицом к лицу, то есть, наверное, с собой. Хочу задержаться в этом положении, пока оно само длится. Потом снова остро ощущаю настоящее, мысленно возвращаюсь к любимому человеку и чувствую благодарность и неожиданно покой. Замечаю: как забавно это перекликается с финалом книги, потом думаю, что, может, вовсе не забавно, но так обстоят дела, наверное. Нахожу, что выделила всего пять цитат, и все под финал книги.



Неужели в мире и правда столько злобы, что любовь невозможно отличить от самых примитивных и жестоких форм насилия?


Если над тобой издеваются, ты вряд ли узнаешь о себе что-то уж очень важное, а вот издеваясь над другим, узнаешь о себе такое, чего потом не забудешь.


Если люди в скорби ведут себя бессмысленно, то лишь потому, что человеческая жизнь вообще бессмысленна, а скорбь лишь обнажает эту истину.


Демонстрантов собрались тысячи, они несли плакаты, мегафоны, флаги. Марианне тогда захотелось сделать что-то значительное, остановить любое насилие сильных против слабых – она вспомнила, что несколько лет назад чувствовала себя такой умной, молодой и могущественной, что ей вроде бы такое было по силам, а теперь она знает, что она совсем не могущественная, что она будет до самой смерти жить в мире, где обижают невинных, и даже в самом лучшем случае помочь сможет лишь нескольким отдельным людям.


Стыд спеленал ее, будто саван. Поди сквозь него что разгляди.

(с) Нормальные люди