April 25th, 2021

облака

Оксана Васякина

Я хочу высказаться, но это потом и для всех на выбор. Поэтому сначала по делу и просто: эта книга красива и изящна, она исследует и преследует смерть, обкатывает ее в языке (смерть в семантическом поле), нащупывает пальцами на телах (страстью, взрослением, ростом, распадом, желанием, отвращением), распознаёт как артефакт в мире живых. Это внимательный взгляд в смерть. И так как смерть гораздо больше, чем пульс и гроб, то книга эта большая.

Collapse )


Цитаты:

Села на диван и смотрела телевизор. А потом легла на диван и заснула с горьким облегчением. Ночью мне снилась темнота.

Пидорасы, бляди, сказал сват. Я сказала, извините, вы не могли бы немного помолчать. Он замолчал.

Однажды бабушка Анна учила меня, как вытирать вилки полотенцем. Она свернула край накрахмаленного полотенца, чтобы получился острый уголок, и показала, что нужно брать каждую вилку и этим уголком протирать между зубьями. Я спросила ее, неужели она так протирает каждую вилку. Каждую, ответила бабушка Анна. Мне стало страшно от тоски.

Я знала в ней всё, но она не хотела об этом ничего знать.

Мне ужасно нравилось ее тело. Все оно было как нежный леденец, который мне хотелось положить в рот.

Что-то очень старое, деревенское во мне поднимается, когда птицы приближаются.

Я не хотела становиться женщиной. Я хотела оставаться телом, которое я есть. Ведь становиться женщиной значило становиться матерью. Мать я страстно любила, но моя любовь была любовью, желающей обладать. Быть – значит равняться себе самой, но обладать подразумевает то, что ты имеешь то, что уже есть. А значит – не быть равной себе. А то, чем ты обладаешь, теряет свою автономность.

мир безупречен

Смерть женщины разрушает мир окружающих ее людей. Происходит схлопывание, как если бы в один момент стены твоего дома обрушились, а ты осталась стоять в домашних тапочках, с книгой в одной руке и кухонным полотенцем в другой. Смерть женщины, даже жестокой женщины, – это не смерть мужчины. Женщина – оболочка и гарантия твоего мира. Это она длит тебя в будущее и оставляет место в прошлом для тебя. Она – условие твоего опыта и его интерпретации.

Выносили его ногами вперед, и провожающие увидели отцовскую голову, неаккуратно зашитую от уха до уха черной толстой ниткой. Таким швом я в детстве зашивала прохудившиеся колготки, когда мама говорила мне, что я должна быть самостоятельной девочкой.

…значит ли это, что песнь о войне и насилии может преобразоваться во что-то иное? Во что-то, что не будет вписываться в дихотомию «насилие/отпор»? Во что-то, что сможет предложить множество проницаемых вариантов?

Я верю в то, что человек похож на место, в котором он родился и вырос.

Была ранняя сибирская весна, которая ничем не отличалась от зимы. По сути, была зима, и больше ничего не было.

Мир распахивается, когда ты отпускаешь его и даешь ему жить.

Я на собственном языке скажу: я люблю тебя, мама. На твоем языке это было невозможно сказать.

(с) Рана