Даша (danilovna) wrote,
Даша
danilovna

про человеков

Из-за того, что стала много читать прямую речь людей начала 20 века, узнаю знакомых героев. Мутный Толстой, нахрапистый Маршак, сверхмезантропичный Зощенко, примитивный Горький, легкий потусторонний Пастернак, крутой Блок, совершенно девочковая Ахматова, отвязный Замятин — кто бы мог подумать. И что молодые люди чувствуют себя старыми, когда друзья умерли (расстрелы, тюрьмы). И что солярии появились уже в 20-х годах прошлого века. И что люди, говорящие только о себе, могут отдавать каждую бутылку молока твоему ребенку, когда вокруг голод. Физическая идея о множестве измерений могла возникнуть из самых простых наблюдений за людьми, для которых трех измерений ничтожно мало.

Каждое стихотворение-рассказ-роман воспринимаются абсолютно по-новому после того, как узнаешь, что за человек - автор. Это не значит, что его слова начнут нравиться или наоборот. Но станет понятен их первоначальный смысл, цена и экзистенциальный вес. В литературе же то хорошо, что она ничего по-настоящему не пропагандирует, не навязывает и не постулирует. Мы сами, читая, создаем смыслы и даем оценки событиям. Такого же нигде больше не встретишь, разве что в очень деликатном общении. Это очень свободное творческое существо - литература, и мы становимся такими, контактируя с ней. Поэтому так важен для государства институт цензуры и потому в цензуре работают такие великие дураки. Как только книга опубликована, она становится никому не подконтрольной идеей, она лишается даже автора, который не играет после публикации никакой роли, если автора по-человечески не узнать.

Кафку я поняла только после того, как отработала в Минюсте. Еще чуть-чуть там и поняла бы Сартра, а это билет в один конец (извините). Ницше стал намного человечнее и одновременно величественнее (и в тысячу раз задорнее!) после прочтения его писем. Гессе с дневниками и письмами (особенно к сыновьям) оказался не сказочником, а Сказочником, пронесшим всамделишное волшебство как воду в ладошках через всю нацистскую историю, будучи в самом ее сердце, сохранил детство, став глубоким стариком. Камю и Экзюпери в дневниках нарисовали французскую пустыню как особую форму души и ощущений всего. Дневники Витгенштейна доказали, что в двоичном коде есть ощущение Бога, а гения логики из крутого мыслителя, кажется, делает полная покорность перед невозможностью облечь и адекватно выразить любовь.

После дневников Леонида Андреева я прониклась к нему глубочайшей нежностью и теперь мы с папой ухаживаем за его могилой. Там же, на Литераторских мостках, Гаршин, которого мы совсем недавно тоже пытаемся уважить, посадив бересклет в честь "Красного цветка" и умывая весной-осенью надгробный камень. "Поедем к Лёне и Всеволоду?". С Андреевым я со школы, поэтому он "Лёня".

После записей Леонида Андреева и Всеволода Гаршина читаю дневники Чуковского. Они люди одного времени, но Андреев и Гаршин рано умерли - в 1919 и 1888. Их троих я очень по-человески люблю. Чуковский по сравнению с остальными двумя (да и без сравнения) вопиюще жизнеспособен. Очень хочется быть Чуковским, особенно когда инфицирован андреевским постоянным "Зачем?" и немножко будто бы гаршиновским безумием. Надо, чтобы Чуковский победил.

Вообще, почему-то через любовь к литературе с новой силой и осознанностью любишь людей. Если я когда-нибудь все-таки буду хоть кому-то преподавать литературу, то через любовь к людям.
Tags: writers
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments