Даша (danilovna) wrote,
Даша
danilovna

Джим Додж

- Банкир -

Улыбка у него - как холодный стульчак.
Он жмет мне руку так, будто нашел ее
в бочаге, дохлую две недели как.
Говорю ему, что мне нужны деньги.
Куча денег.
Хочу купить новый "ламборгини",
нагрузить его абсентом и опием
и свалить с этих промозглых сопок
на пару лет в Париж.
Пытаюсь объяснить,
что мое художественное развитие достигло точки,
в которой мне требуется протяженное
всестороннее самокопание.

Банкир потрошит мой бумажник.
Осматривает мне рот.
Хмыкает на предложение 20 мильтоновских сонетов
как гарантию займа.
Вот уж он потрясает головой, устоями моего доверия
и рукой на прощанье. "Постойсте, - молю я, -
моих долгов и грез
не покрыть из текущих доходов".
"Извините, - бурчит он в ответ, - ничем не могу помочь", -
и скрепляет степлером какие-то бумажки
так, что, кажется,
пришпилил бы мой язык к муравейнику.
Таращусь на него ошарашенно.

И под праведной едкостью моего взгляда
банкир начинает менять форму.
Сначала становится тарелкой остывшей картофельной соломки,
пропитанной картерным маслом.
Потом - черной кляксой
на странице Книги Бытия.
И наконец - жуком-навозником,
катящим шарики дерьма
по столу, что больше моей кухни.

Но даже наблюдая эти мерзкие превращения,
я все время вижу его обрюзгшее лицо,
зеленую рыхлую кожу,
блестящую, как тухлое мясо.

И тут другие его лица
открываются мне:
отца, любовника, юноши, чада -
наша общая человечья история
свертывает нас воедино.
И лишь это не дает мне
избить его до полусмерти
носком, набитым медяками.


- Находка любви -

После взрыва в Оклахома-сити
собак-спасателей
свезли самолетами вместе с кинологами
со всех Штатов.

Но когда собаки не смогли найти
ни одного выжившего,
они впали в уныние,

и после очередного дня без единого
живого спасенного,
даже если собаки искали,
все было без особого толку.

И тогда кинологи принялись по очереди
прятаться в руинах,
чтобы собаки нашли их живыми.


- Устье реки -

Закрыв глаза, чтоб заострились ощущенья,
она касается щеки теплым камнем.
Его это сражает совершенно -
мужчина с меньшим опытом лишился бы чувств,
а ему почти 50, и он лишь чуть пошатнулся,
стон задавило до хныка,
он смятен желаньем,

но ясности хватает признать
в себе полную растерянность чувств
к этой молодой женщине
и что же ему делать - и надо ли вообще.
Побужденья редки непорочные,
но он даже не знает точно,
чем именно хочет быть:

камнем, его теплом, ее щекой,
рекой, океаном или солнцем внутри
той луны, что горит внутри нее, -
всем, ничем или неким сложным сочетанием возможностей,
про которое он знает довольно, чтобы знать, - ускользает.
Но знает, превыше всякого знания,
что вздутый от дождя поток, могучий и неспешный,

движется именно так, как стоит к ней прикасаться,
и ему хочется раскрыть объятия и коснуться ее вот так же,
на плавкой грани между плесом и стремниной,
бурливой каймой, глубокими перекатами,
будто Моцарт прядет млечно-изумрудный шелк,
уловить, обернуть в текучий покой
влажного витка, хромовой искры.


- Эпиталама Виктории -

Касаюсь твоей щеки,
а где-то умирает телеолог -
вроде как от сердечного приступа, в мотеле Фресно,
девятый на этой неделе,
и следователь подмечает сходства:
все мужчины за сорок;
имена у всех начинаются с буквы Д;
все только в бледно-голубых трусах из "Мервина",
размер - "средний";
у всех одна сомнительная склонность к точкам с запятой
в страдальческих стихах о детстве,
что валяются, недописанные, на столах из щербатой "формайки".
И все - лишь когда я касаюсь твоей щеки.

Стоит мне коснуться шеи твоей
(О Иисусе, милый и трепетный, да и Будда, сияюще тающий),
и каждого твидового умника,
что ошибочно принимает зубодробильный словарный запас за знание,
и каждого школьного учителя, что врал ученикам, -
всех оглоушивает посреди ночи;
и все политики в Западном полушарии
падают на колени и молят о прощении;
и последний практикующий экзистенциалист
после многих лет размышлений над внутренней сущностью яблока
наконец его съедает.

И от этого принимаюсь тебя целовать
(Ах, лунный бред; о нескончаемая алмазная нова солнца),
и когда соприкасаются наши губы,
каждая птица в полете складывает крылья и скользит,
и каждая птица на насесте, и всякое дитя нерожденное
мечтают повернуться пузиком к солнцу,
а Северное побережье захлестывает двухнедельными ливнями,
покуда кто-то не вскочит и не закричит:
"Нет радужнее радужной форели", -
и не спрыгнет с моста Хиоучи в бурлящую Смит,
а старуха в штанах из оленьей кожи и ковбойских сапогах
не бросит перья скопы туда, куда он упал, напевая:
"Отнеси его домой, Матушка, отнеси его домой".

Пока же поцелуй наш длится
на балконе Музея Будущего,
я чувствую, как мед бурлит в моих чреслах
(о густота златого яства! ах везучие пчелы!),
и всякое дерево на 500 миль окрест зеленеет ярче,
и шишки раскрываются, стручки трескаются и высыпаются,
побеги слив кланяются грядущей буре,
и величественная древняя сахарная сосна содрогается до корней -
и тут балкон открывается
и мы обречены, по-прежнему в объятиях друг друга, обречены...

И нет, то не веселая возня средь лютиков,
но 30 лет, более-менее вместе,
давали - хватали, били - бежали, зудело - чесали,
всенощных дальнобоев, что бросали нас в канавы грязным брюхом кверху,
и мы вручали живот свой богам в небесах,
укореняясь меж тем в земле, -
готов сказать, что мы все еще обречены,
обречены на любовь.


- Вот оно -

Они сделают все,
Чего ты
Не можешь
Пресечь.
А ты - все,
Что осилишь
И сможешь жить
С самим собой.


[все в переводе Шаши Мартыновой]
Tags: writers
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments