Даша (danilovna) wrote,
Даша
danilovna

Ричард Фланаган

Целый паноптикум из чернющего как субтропическая ночь (земля Ван-Димена) юмора, спелой, толковой, смакующей чувственности, боли, ужаса и дичайшего безумия. От последнего, я уверена, Фланаган получал особое удовольствие, отпуская фантазию на всех парусах, куда унесет (на Вольтера я теперь смотрю совсем другими глазами и думаю о прекраснейших вещах). Удивительно лихая книга, воистину содомическая, ласкающая всевозможные органы чувств (чувство юмора не в последнюю очередь), и утаскивающая в по-морскому глубокие идеи, ощущения. И, похоже, только она у Фланагана на русский и переведена (2004 год - давно). А я бы его всего да. Кстати, переводчик замечательный - Михаил Тарасов. Он сумел отобразить этот отрадный авторский стиль, когда кучу говна описывают резными вензелями и делают это с задором.


Но вот однажды поздним вечером его единственная дочь подходит ко мне и говорит: "Пойдем!". А у самой длинные ярко-рыжие волосы распущены, лицо все усеяно веснушками; а она снова: "Пойдем со мною!". Мы с ней украдкою улизнули из дому и напились так, что я насилу сумел найти дорогу обратно в темную мастерскую Старины Гоулда, где мы вместе упали на полотно, расстеленное у входа, и на виду у всех собранных хозяином картин, которые там висели, принялись изображать некий оживший в веселой пляске голландский натюрморт: восковые груши раскатилися по сторонам, и, вспыхнув, разломились сочные гранаты, а напоследок я прикинулся обмякшим мертвым зайцем.


Даже по уродливым меркам самого уродливого из островов Йорген Йоргенсен, сколько бы он ни надувал щеки, выглядел ничуть не лучше, чем экскремент пеликана, такой же длинный и какой-то ребристый, короче, не человек, а стоячая вешалка для верхней одежды, пытающаяся припомнить, что за шинель упала с нее на пол несколько лет назад. Будучи самой мелкою сошкой в колонии, он постоянно таскал за собой волочившуюся по пыли и грязи длиннющую ржавую шпагу, а также облезлую трехногую собачонку, которой он дал кличку Эльсинор, причем обе передвигались каким-то одинаково неестественным, подпрыгивающим аллюром.


Репутация Коменданта упрочилась, молва о нем распространялась дальше и дальше, и к Сара-Айленду начали стекаться корабли со всевозможными ремесленниками, торговцами, попрошайками и шарлатанами на борту. Комендант приветил их всех, и то, что началось как полузаконная, но никем не пресекаемая торговля из-под полы у южного частокола, где по субботам во второй половине дня собирались служители чистогана, постепенно превратилось в базар, а тот превратился во внутренний рынок, а он, в свою очередь, - в идею создания новой нации, нового государства. "Ибо что есть нация?" - часто спрашивал Комендант у Доктора, и тогда голос его становился настолько же странным, как и старая присказка, которую он любил повторять: "Что есть нация, как не народ, который располагает торговым флотом? Что есть язык, как не диалект, у которого есть армия? И что такое литература, как не слова, коими торгуют, словно патентом на благородство?".


У Гоулда слова характер и судьба обозначают практически одно и то же - и в этом, как во многом другом, он совершенно не прав.


Он не любил искусство. Утверждал, что этим словом называют картины после того, как они украдены и проданы. И рисовал только птиц. [...] Одюбон писал свадьбы, ухаживания, показывая всю тщету принятых в нашем обществе так называемых приличий; и всегда его персонажами были птицы, и все его птицы прекрасно распродавались; блестящая находка: он создавал естественную историю новых бюргеров. И я мог бы рисовать рыб в том же духе, и тогда местные свободные поселенцы стали бы у меня плавать косяками. Но именно рыбы кажутся мне воплощением местной жизни: они одиноки, бесстрашны, у них нет дома, им некуда убежать, негде спрятаться. И даже помести я рядом двух моих рыб, разве получился бы из этой пары настоящий косяк или хотя бы стайка? [...] Одюбон рисовал мечты новой страны, на которые всегда найдется покупатель; мои же рыбы - это кошмар прошлого, для которого нет рынка сбыта.


Жизнь человека не есть математическая прогрессия или поступательное движение вперед, какой она традиционно предстает на полотнах мастеров исторической живописи; не является она и простой очередностью фактов чьей-либо биографии, кои могут быть пронумерованы, а затем осознаны по одному в должной последовательности. Скорее она представляет собой ряд метаморфоз, трансформаций и превращений, одни из которых случаются вдруг и повергают в изумление, а другие происходят столь медленно, что их трудно заметить, однако сии изменения так страшны, так всеобъемлющи, что под конец жизни люди тщетно копаются в памяти и не могут отыскать в ней ни одной точки соприкосновения между собою прежними и собою нынешними, впавшими в старческое слабоумие.


У рифа мне повстречалась полосатая рыба-кузовок и назвала свое настоящее имя; и я раздвинул ей складку между ягодицей и бедром и лизнул там, ожидая, что исполнится обещанное мне ее запахом, а затем провел языком вниз по бедру, облизал мускулы  ее голеней, грациозный подъем стоп, прелестные короткие пальцы и во всем этом распознал тысячу составляющих ее запаха, которые больше не были ее запахом; и я произнес ее имя, которое стало водой; я попробовал на вкус иссохший соленый плавник у нее на спине; она же медленно отвернулась и поглядела прочь, но я не мог оторвать взгляда от поразительной окраски ее грудей, и ощутил их весомую тяжесть моими губами, и отведал вкус ее плеч; я рылся мордою в потрясающих выемках ее подмышек и обнаружил, что движенья ее, сперва хоть и страстные, но напряженные, становятся все более размашистыми, медлительными и томными; затем она посмотрела на меня, глаза ее закрылись, и все тело ее как бы расцвело, раскрылось, точно бутон; и я лизнул то место, кое показалось мне слегка солоноватым и немножечко кисловатым, а еще там присутствовал и другой какой-то легкий привкус; воздух вырывался из ее груди с короткими, горячими придыханиями; и я провел по ее ягодицам, и ноздри мои затрепетали, ибо я понял, какой исход обещает ее запах; и мне вдруг вспомнились астомийцы, жившие одними запахами; и откуда мне было знать, что еще две сотни лет я обречен жить точно так же, той жизнью, которую описал некогда Плиний и которую тщетно искал в Южных морях капитан Амадо Отчаянный, жизнью, поддерживаемой только лишь запахом женщины; и тогда я перестал лизать, смотреть или обонять, а вскочил верхом на ее запах, а она вскочила на мой, и мы помчались во весь опор, и я стал ее запахом, и мы оказались по другую сторону от него, совершив, таким образом, свой собственный переворот, и я подумал: "О моя нежная, как долго я жил, чтобы обрести это!". А еще: "Как я смогу умереть, познав это?" - все, что лежит по другую сторону нас, все, что длится и длится, все, что всегда впереди, весь этот бесконечный мир, сей третий наш круг.


Теперь я просто гляжу по сторонам, и в голову лезет странное до смешного и совсем уж невероятное: мир добр, думаю я; и опять - мир добр; и снова - мир добр.
Хотя я знаю, что ничего путного из сего не получится.
Мысль сия является в лучшем случае еретической, и кара за нее последует неотвратимая, хоть и весьма запоздалая. Мэтт Брейди правильно записал в своей книге грез и мечтаний: любить не безопасно.

(с) Книга рыб Гоулда
Tags: writers
Subscribe

  • Светится

    Внезапно на полянках, где его раньше не было, пророс цикорий, высится над стриженной травой и светится голубым. Представляете такой синий, который…

  • Daily

    Сейчас возле метро фруктово-овощной развал. К остановкам с обратной стороны прислонены мешки со сливами, огурцами, арбузы распахнуты мякотью наружу.…

  • Любимое

    Верхушки деревьев в тумане кажутся тлеющими фитилями.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments