Даша (danilovna) wrote,
Даша
danilovna

Ингеборг Бахман

"Малина", кажется, утрированно "женский" текст: витиевато-эмоционально-иносказательный поток сознания, зависимость от мужчины, смятение, хаос. А еще он дневниковый. Дневниковый женский текст, как правило (если это не Сьюзан Сонтаг, но она лесбиянка), становится в определенной степени испытанием для нелюбителей женской литературы. Тут еще и "любовный треугольник".

В чем мои проблемы с книгой?
- в Иване, например. Один из двух любовников героини. "Я жила в Иване, а умираю в Малине" - вот этот вот дискурс, себязамещающие чувства, нездоровые и невзаимные.
- самосознание очень хорошей ученицы. В тексте романа рассеяны воспоминания об успешно сданных экзаменах в университетах: флер снобизма разносится от культа "золотого жезла Венского университета" - единственного, на чем клялась героиня и что часто упоминает.
- и страдания. Есть в героине нарочитая воля не быть, оставаясь живой. И очень активная воля.

Переводчица романа с удивительным именем Серафима Шлапоберская, пытаясь помочь расшифровать поток мыслей Бахман, замечает, что некоторые критики читают имена героев как анаграммы: Иван - naiv, Малина - animal. Если предположить, что оба любовника суть сама героиня (имени у которой нет), ее чувственное и рациональное, то она и есть naiv animal.

Это насыщенный текст, вызывающий столь же насыщенные эмоции. Для кого-то он определенно станет значимым, пожалуй, особенно для людей, способных к обсессивным отношениям. Таким же тюфякам-медведям как я это читать будет несладко, но по разным причинам интересно. К тому же Ингеборг Бахман часто искрит отличным чувством юмора.



Ночью Иван меня спрашивает: "Почему существует только Стена плача, почему никто еще не построил Стену радости?"


- Боюсь, что как раз мое терпение виновато в твоем нетерпении...


"...Некоторые люди действительно живут, а другие на них смотрят, я принадлежу к тем, кто смотрит. Вы тоже?"


Он говорит, что людей вообще можно понять, только если не лезть к ним в душу, если ничего от них не требовать и не давать им слишком много требовать от тебя, - все и так проявиться само собой. [...] У меня есть подозрение, что что он не видит людей насквозь, не разоблачает их, ведь это было бы весьма обычным и пошлым, к тому же и подлым по отношению к людям. Малина созерцает людей, а это нечто совсем другое, от этого они становятся не мельче, а крупнее, страшнее...


К тому же со временем это несчастье делается вдвое, втрое, во сто крат тяжелее. Кто хотел бы его избежать, должен был бы всякий раз ставить точку уже через несколько дней. Невозможно быть несчастной, плакать кому-то вслед, если этот кто-то не успел еще сделать тебя глубоко несчастной. Никто не плачет вслед самому молодому или самому красивому, самому лучшему или самому умному мужчине всего через несколько часов. Но полгода, проведенные с неисправимым трепачом, с отъявленным дураком, с противным слабаком, одержимым странными привычками, — даже самых сильных и разумных женщин это заставляло дрогнуть, доводило до самоубийства, вспомни, пожалуйста, хотя бы Эрну Дзанетти, которая из-за этого доцента театроведения — подумать только, из-за театроведа! — проглотила, говорят, сорок таблеток снотворного, а она ведь не единственная, и он еще отучил ее курить, так как не переносит дыма. Не знаю, заставил ли он Эрну стать вегетарианкой, но еще какие-нибудь пакости там наверняка были. И вместо того чтобы обрадоваться, когда этот болван, к счастью, ее оставил, и на другой день опять выкурить в свое удовольствие двадцать сигарет и опять позволить себе есть что ей хочется, она пытается в панике покончить с собой, ничего лучшего ей в голову не приходит, а все потому, что в течение нескольких месяцев она постоянно о нем думала и из-за него страдала, также, конечно, да еще от того, что была лишена никотина, да еще от всех этих салатов и морковок.


Легко, вероятно, угадать пусть и не буквально каждую, но каждую вторую мысль какого-нибудь Эйнштейна, Фарадея, какого-нибудь светоча, скажем, Фрейда или Либиха, ведь все это люди без настоящих тайн. Однако красота и ее безмолвие много выше. Этот механик, которого я никогда не забуду, к которому я ходила как на богомолье, чтобы под конец просто потребовать счет, и больше ничего, был для меня важнее. Для меня он был важнее. Ибо мне недостает красоты, она более важна для меня, я хочу обольстить красоту.


Однажды я плыла на пароходе, мы сидели в баре, — группа пассажиров, ехавших в Америку, с некоторыми я была уже знакома. Но потом один из них начал горящей сигаретой прожигать себе кожу на тыльной стороне ладони. Смеялся при этом только он сам, а мы не знали, можно нам тоже смеяться или нет. В большинстве случаев не знаешь, почему люди что-то над собой делают, они же тебе этого не говорят или говорят что-нибудь совсем другое, чтобы настоящей причины никто не узнал.


Иван уже не Иван, я смотрю на него, как врач-клиницист, изучающий рентгеновский снимок, и вижу его скелет, пятна от курения в его легком, его самого я больше не вижу. Кто вернет мне Ивана? Почему он вдруг позволяет так себя разглядывать? Пока он спрашивает счет, мне хочется рухнуть на стол или свалиться под стол, а заодно стянуть с него скатерть со всеми тарелками, бокалами и приборами, даже с солонкой, хотя я так суеверна. Не делай со мной этого, скажу я, не делай этого, не то я умру.
Вчера я была на танцах в баре «Эдем».
Иван меня слушает, — да полно, в самом деле? Надо бы ему все же послушать, что я говорю: была вчера на танцах, хотела кое-что разрушить, ведь напоследок я танцевала только с одним отвратным молодым человеком и смотрела на него так, как никогда не смотрела на Ивана, а парень танцевал все более самозабвенно и страстно, хлопал в ладоши и прищелкивал пальцами. Ивану я говорю:
— Я жутко устала, слишком долго пробыла на ногах, я просто больше не выдержу.
Но слушает ли меня Иван?

(с) Малина
Tags: writers
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments