Даша (danilovna) wrote,
Даша
danilovna

Василий Аксёнов

Василия Аксёнова (того), когда читаешь, хочется обнять - такой он хороший (да, хороший). Его собаки, мороз, "теплая ламповая алкашня", бездорожье, человек - всё.

Но, оказывается, Аксенова может быть много. Сгущенной не выпущенной, а комком стоящей (как вода во льду ранней весной) грусти. Спустя две книги я пресытилась этим - стало много, грузно внутри. Рискую спуститься в лубок, однако, кажется, в "Весне в Ялани" многое от русскости есть. Задумчивая созерцательность, беспробудное "авось" (в работе, в жизни, в смерти), набухающая слезами и вздохами лирика внутри - легко набухающая, внезапно, как от ветерка. Тоска постоянная, стихающая лишь летом, когда весь звенишь под солнцем, а потом снова затопляющая с подвала до чердака. Тоска-то тихая, незаметная, оттого и страшная, что не замечаешь, как утоп. Интуитивная духовность, которую все время нащупываешь как дно в реке голой стопой: ускользает, проваливается, но буквально знаешь, что оно есть. "Вот такие мы бываем" - повторяют часто в "Весне". Это, получается, какая-то эфемерная жизнь, междумирная: мечтательно-экзистенциальная, между просветлением и меланхолией чернильной. Оттого зачастую и безрезультатная (рациональный термин, сильно выбивающийся из абзаца, да?). Прокрастинация это, "невинная", и все будто мимо проходит. А мы остаемся (в условной "Ялани"). В общем, после двух книг Аксенова самой захотелось вздыхать и вообще стало тревожно, потому что будто ничего у нас не меняется. Впечатлительная, наверное, и Аксенов хорошо пишет. Так что, главное, с ним не переборщить, а то нахлынет.

Печальная книга - "Весна в Ялани".



Быть стало легче.
Я стараюсь.


Суп у меня с кракадэлками и мармашелью, техтели с гречкой на второе.


Выявили лучи заполненную водой проталину на тропинке, в проталине – прошлогоднюю, зелёную, не увядшую под снегом траву и сор, оставшийся после зимы, – листья, хвоя и чешуйки от еловых шишек. Вода прозрачная – её как будто нет, вот только небо и вершины елей отражает, чем лишь себя и выдаёт.


Лежит рядом с ними, рассказывает им сказку про старика и старуху, которые на ночь не молились, и про медведя, который волей-неволей, но Рождественский пост в берлоге держит. Ваня и Катя рот открыли – так переживают.


Поднялся Коля. Стоит. Спрашивает:
– Олег приедет?
– Ещё рано, – говорит тётка Елена. – В июне, может. Обещал. Кольча-то там уже, на кладбище. Увидишь. Только вот, с утренним приехал. Чаю попил и побежал. Домой поедет на вечёрошнем.
– Дак если там-то, то увижу… Ну, до свидання.
– До свидання.


Тепло одетая, сидит на лавочке под берёзой, ссутулившись и оперевшись руками на палку, тётка Елена, хозяйка дома. Лет ей под сто. Не меньше, чем берёзе. Та скоро упадёт, похоже; трещину дав, расходится в рассохе. Тётка Елена в землю смотрит – как присматривается.


– Весна, однако, скоро лето… По песням понял, что вы здесь, – говорит Фёдор. – В Ялани слышно вас. Сразу сюда и повернул… еле проехал. – В дублёнке Фёдор. С голой головой, в Ялани скажут: голоушем.
[...]
– Хорошо поём? – спрашивает Гриша.
– Очень, – отвечает Фёдор.
– Конечно, – говорит Гриша.
– Все в деревне обрыдались. Даже собаки, – говорит Фёдор.
– Мои, наверное. Соскучились, – говорит Гриша.


– Ты вроде, Федя, как того?.. – спрашивает у него Гриша, с хрустом откусывая огурец. – Или мне кажется?
– Того, того, – говорит Фёдор.
– А как ты ездишь… за рулём-то?
– А так и езжу.
– А гаишники? – спрашивает Гриша.
– А чё гаишники? – говорит Фёдор.
– Понятно, – говорит Гриша.
– Тоже люди, – говорит Фёдор. – Дети есть у них, покушать просят.
– Кормилец, – говорит Коля.
– Кормилец, – говорит Фёдор. – Да и давно уже не останавливают.
– Честь отдают, когда мимо поста их проезжаешь, – говорит Гриша.
– Вроде того, – говорит Фёдор.


Сегодня Луша – поднялись они рано – стала отправлять Колю в город: продать на базаре черемшу и поискать какую-нибудь работёнку – срубить кому-нибудь баню, поставить сарай, украсить резьбой карниз, наличники или ворота – умелец Коля.
Или уж ну оформиться по безработице.
Дала Луша ему на билет, в одну сторону, денег, два куска баранины для троюродного брата Коли да для своей двоюродной сестры Натальи Мерзляковой, бывшей жены Фёдора Каримовича, наказала, чтобы постригся там, оброс опять, мол, – Коля на утреннем автобусе подался в город.
Приехав, Коля занёс Лушиной сестре гостинец, после направился к брату.
Не получилось бы у Коли с торговлей, не торговцы, и не осмелился бы он пойти на базар, людям в глаза смотреть, съестной товар кому-то предлагать, навязывать – продал свежую черемшу своим соседям его брат.
Купили они две бутылки водки, посидели за тихими разговорами в холостяцкой квартире брата до следующего утра. Была у брата и жена когда-то, да умерла. От рака. Брат бездетный.
Хозяин отправился на работу – слесарит в каком-то гараже – тоже мастер на все руки. А гость, пообещав, что к вечеру вернётся ночевать, пошёл искать любую работёнку. По безработице, конечно, он не будет оформляться:
Стыдно.
Весь день на ногах – и без пользы. На строительстве – таджики. Вместо наличников – пластиковые окна. Срубы готовые для бань.
Голова болит с похмелья – на поправку денег нет.


Вот такие мы бываем.

(с) Весна в Ялани

Tags: writers
Subscribe

  • Юкико Мотоя

    Маленькая, но смачная книжица японских сказок. Напористых, диковатых, сорняками рвущих цемент традиций. Но даже разломы выходят красивыми, узорчато…

  • Линь Ихань

    Хочу поделиться своим удовольствием, ужасом и ощущением красоты от прочтения "Райского сада первой любви" тайваньской писательницы Линь…

  • No please

    Эта цитата про петтинг: « …беззвучные пальцы его трепетали особым стаккато», – пальцы у неё в трусах. Хочется протестно ответить цитатой из Карди («…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments