Даша (danilovna) wrote,
Даша
danilovna

Дон Делилло

Это жестокая книга, отчасти из-за главного объекта исследования и рефлексии (смерть в современном мире), отчасти из-за отношения к этому: иронии, вызванной ужасом.
Главный герой (Джек) - университетский преподаватель в небольшом городе, создатель кафедры гитлероведения. Гитлер, как известно, до сих пор популяризирует стремление к смерти. Ввел мортальность в моду. Джек создал кафедру, чтобы самому войти в историю, взял нарочито одиозную фигуру нон-грата и стал говорить о ней вслух. Это сработало.
Потом в том же университете открыли кафедру Элвиса, которую помогала легитимировать уже заслужившая уважение кафедра Гитлера. Элвис и Гитлер сегодня, в общем, феномены культуры: поп-фигуры, чью славу до сих пор можно обернуть на себя.
У Джека большая семья умных людей из обожаемой жены и детей от разных браков. Все интересные. Процентов 70 книги состоит из их блистательных (свободных, смешных, любознательных) разговоров.
А еще Джек настолько боится смерти, что это мешает ему жить.
И жена Джека тоже боится смерти. Иногда они меряются, кто боится больше.
Страх смерти развивается (и обоснованно, и нет) и сильно меняет их жизнь. И, может быть, главная их проблема в том, что страх, как мотивация, делает любой поступок в некотором роде ненастоящим. Границы стираются: "я сделал(а) это из-за страха", "я сделал(а) это, чтобы избавиться от страха", "страх загнал меня в угол". Когда ты живешь в страхе, ты практически не живешь: он обнуляет поступки и проступки, планы и желания.
Фетишизация страха, смерти и поп-культуры выпукло пузырится именно в этом тихом провинциальном ландшафте с супермаркетом в роли сердца города и "наиболее часто фотографируемым амбаром в Америке" в качестве единственной достопримечательности. Амбар и кафедра гитлероведения.
В книге полно интересных событий и ни одного неинтересного персонажа. А еще ее не хочется однозначно трактовать. Она захватывающая, ироничная и не очень приятная.



По всему городу на телеграфных столбах расклеены объявления о пропавших кошках и собаках, подчас – написанные детским почерком.


Эффектные жесты вообще делают жизнь человека романтичнее.


- Кто умрет раньше?
[...] Быть может, сама эта мысль – часть природы плотской любви, этакий дарвинизм наоборот, согласно которому уцелевшему достаются печаль и страх.


У нас два чулана, чьи двери открываются сами собой.


Семья – колыбель всемирной дезинформации. В семейной жизни нечто наверняка порождает ложные представления о действительности. Чрезмерная скученность, шум и суета бытия. А может, и нечто более серьезное, к примеру – стремление остаться в живых. Марри утверждает, что все мы – хрупкие создания, окруженные миром враждебных фактов. Факты – угроза нашему счастью, нашей безопасности. Докапываясь до сути вещей, мы, возможно, тем самым ослабляем связи между собой. В процессе своего развития семья постепенно отгораживается от окружающего мира. Незначительные заблуждения делаются крупными, распространяются выдумки. Я говорю Марри, что невежество и путаница мыслей никак не могут способствовать укреплению семейных уз. Что за фантазия, что за извращенное представление. Он спрашивает, почему самые прочные семейные узы существуют в наименее развитых обществах. Неведение есть средство выживания, утверждает он. Чернокнижие и суеверия, укореняясь в клане, превращаются в твердую ортодоксальную веру. Семья прочнее всего там, где неправильное истолкование объективной реальности наиболее вероятно. Что за жестокая теория! – возмущаюсь я. Но Марри настаивает на том, что она верна.


Моя борьба с немецким языком началась в середине октября и продолжалась почти весь учебный год. Как самый крупный в Северной Америке специалист по Гитлеру, я долго пытался скрыть тот факт, что не знаю немецкого. Я не умел ни говорить, ни читать, не понимал ни слова из услышанного, не мог даже записать простейшее предложение. Считанное количество моих коллег-гитлероведов хорошо владели немецким, другие либо бегло говорили, либо неплохо понимали устную речь. Ни один студент Колледжа-на-Холме не мог выбрать своим основным предметом науку о Гитлере, не посвятив по меньшей мере год изучению немецкого. Короче говоря, я жил на грани неслыханного позора.


«Я вошел в нее». «Он вошел в меня». Мы же не вестибюли и не лифты. «Я хотела, чтобы он оказался внутри меня», – как будто он мог бы целиком вползти внутрь, зарегистрироваться у портье, поспать, поесть и так далее.


В мире детей нет дилетантов.


Старики слушают и кивают. Все имеет отношение к делу, почти все берется на вооружение. Меня неизменно удивляют их доверчивость и благосклонность, их трогательная убежденность. [...] они почти ничего не подвергают сомнению, стараются все обратить себе на пользу. Это конец скептицизма.


- Все-таки довольно странно, – сказал он, – что мы способны представлять себе мертвых.


Раз супермаркет не приходит в упадок, значит, все прекрасно и будет прекрасно, а рано или поздно станет еще лучше.


Марри утверждает, что можно испытывать тоску даже по тому месту, где находишься в данный момент.


У меня нет никакого доверия к чужой ностальгии – я доверяю только своей. Ностальгия есть плод неудовлетворенности и гнева. Это разрешение споров между прошлым и настоящим. Чем сильнее ностальгия, тем короче путь к насилию. Война есть форма, которую принимает ностальгия, когда людей вынуждают говорить добрые слова о своей стране.


Начали съезжаться делегаты конференции по Гитлеру. Три дня около девяноста гитлероведов будут слушать лекции, выступать на публичных дискуссиях, ходить в кино. Бродить по территории колледжа с приколотыми к лацканам пластиковыми бирками, на которых готическим шрифтом вытиснены их имена. Будут сплетничать о Гитлере, распространять обычные сенсационные слухи о последних днях в «фюрербункере».
Интересно, что несмотря на огромную разницу в национальном и региональном происхождении, они походили друг на друга. Бодры: и нетерпеливые, они смеялись, брызжа слюной, предпочитали старомодную одежду, отличались добродушием и пунктуальностью. Казалось, все они сладкоежки.


Переговариваясь по-немецки, вошли другие монахини, энергичные старушки. Принесли капельницы, прикатили тележки с блестящими инструментами. Первая монахиня подошла к Минку и взяла из его руки пистолет. Я смотрел, как она бросает его в ящик стола, где уже лежало с десяток других пистолетов и с полдюжины ножей. На стене висела картина: Джек Кеннеди и Папа Иоанн XXIII держатся за руки в раю. В раю было довольно облачно.

(с) Белый шум
Tags: writers
Subscribe

Posts from This Journal “writers” Tag

  • Якуб Малецкий

    «Дрожь» начинается в 1938. Во время, когда мир слишком быстро создавался, и для многого ещё не было языка. «Изобрести войну»…

  • Юкико Мотоя

    Маленькая, но смачная книжица японских сказок. Напористых, диковатых, сорняками рвущих цемент традиций. Но даже разломы выходят красивыми, узорчато…

  • Линь Ихань

    Хочу поделиться своим удовольствием, ужасом и ощущением красоты от прочтения "Райского сада первой любви" тайваньской писательницы Линь…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments