Даша (danilovna) wrote,
Даша
danilovna

Майкл Шейбон

Астрономия, космическая инженерия, обрывки Второй мировой, мрачные шутки, человеческие "внутренние империи" и любовь к безумной манкой жене, дочери, любовь вообще - вот из чего эта книга.
Мне нравится, что отдавая почти полтысячи страниц двум людям, накручивая самые густые мысли и чувства на них, Шейбон не стесняется разбавлять историю большой любви историями маленьких - случившихся до или после нее. Это, кажется, честно и очень важно, потому что не мелочно. Как и отношение главного героя ко лжи в контексте любви.
Вышла книга, похожая на большую и довольно сложную мозаику, которую надо собирать, иногда останавливаясь для поиска деталей. И не все отыщутся. Возможно, это очень похоже на всамделишное узнавание человека, даже родного: узнавать его прошлое, где тебя не было, по его и чужим рассказам, по косвенным свидетельствам, узнавать его, будучи рядом с ним, узнавать о нем, будучи далеко - и все равно не узнать. "Лунный свет", похоже, чертит треугольник из правды, фактов и любви, ненавязчиво выделяя последнюю. Эта позиция по ощущениям, пожалуй, величественная, хоть и болезненная, уязвимая, но и правда величественно прекрасная.
А еще перевод Доброхотовой-Майковой, кажется, замечательный.



Мой дед впервые увидел мою бабушку в феврале сорок седьмого, в синагоге Агавас-Шолом. Она, в лисьей горжетке и темных очках, стояла рядом с пальмой в кадке под длинным полотнищем с надписью: «Испытай судьбу!» Горжетку ей одолжила председательница женского клуба. Очки бесплатно предоставил муж председательницы, окулист, для лечения фотофобии, вызванной хроническим недоеданием. Насколько я понимаю, текст, написанный на простыне, – часть убранства «Вечера в Монте-Карло» – был чистым совпадением. В отличие от позиции, вполне просчитанной.


Деду было семьдесят три. За его жизнь представления о роли и обязанностях мужчины подверглись кардинальному пересмотру. Подобно избирательным законам его нового штата, они теперь представляли собой жуткую кашу из временных средств, конфликтующих принципов, не понятных никому новшеств и пережитков, от которых следовало избавиться давным-давно. И все же посреди современного хаоса сохранялись некоторые незыблемые основы. Представительная демократия – по-прежнему лучший способ управлять большой группой людей. А когда кота, оставшегося соседке от покойного мужа, съедает аллигатор, мужчина должен этим заняться. Даже если он носит сандалии на носки и у него что-то не так с анализом крови.


Некоторое время после дедова выхода из тюрьмы Конь Без Кожи вел себя довольно тихо. Когда муж или дочь были рядом – а дед, безработный и в ожидании суда, почти не отлучался из дому, – бабушка заглушала издевательское ржание потоком болтовни. Если она оставалась одна, то включала очень громко шотландскую народную музыку или марши: по неведомым причинам Конь боялся волынок. Но все время, в компании или в одиночестве, бабушка держала себя в руках, чтобы не смотреть на масличный орех за окном. Если она давала слабину и все-таки смотрела, Конь Без Кожи всякий раз был там: сидел на нижней ветке, скалил зубищи и поглаживал огромный кроваво-красный член.


В сорок седьмом году, по мнению деда, оставалась лишь одна причина по-прежнему называть себя евреем и демонстрировать миру свое еврейство – показать Гитлеру фигу.


Христос был похож на Гая Мэдисона с волосами Лорен Бэколл и бородкой и смотрел прямо на деда. Взгляд наверняка должен был изображать сострадание, но дед видел только жалость. Он вспомнил, как на войне старый священник напутствовал умирающего, вспомнил, как тронули его тогда латинские слова, в которых угадывались мир и доброта. Однако смазливый Христос в рамке был просто неприятным. Томные глаза Гая Мэдисона словно говорили: «Ты упустил свой шанс, чувак. Она больше не твоя».


В том, что доступно словам, речь всегда предпочтительнее молчания, но она бесполезна в присутствии того, для чего нет слов.


У слез, как и у крови, есть своя функция. Они указывают глубину и силу удара.


Мы уехали из Нью-Йорка. После этого я навещал бабушку редко, а когда навещал, она была больная и слабенькая. Мы не готовили и не играли в карты. Она сидела, закутавшись в плед, и смотрела телевизор или просто глядела на небо за окном. А когда мне было одиннадцать, она умерла, и ее похоронили на кладбище Монтефиори, а мне по наследству достались голоса в темноте.


Мне подумалось, что в природе человека первую половину жизни высмеивать условности и клише старших, а в последнюю – условности и клише молодых.

(с) Лунный свет
Tags: lady's mustache, writers
Subscribe

Posts from This Journal “writers” Tag

  • Линь Ихань

    Хочу поделиться своим удовольствием, ужасом и ощущением красоты от прочтения "Райского сада первой любви" тайваньской писательницы Линь…

  • No please

    Эта цитата про петтинг: « …беззвучные пальцы его трепетали особым стаккато», – пальцы у неё в трусах. Хочется протестно ответить цитатой из Карди («…

  • А.С. Байетт

    Читая «Деву в саду», чувствую себя маленькой резинкой для волос, периодически выпадающей в безвременные пространства между стенами и мебелью.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments