Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

облака

Августин

«Изгнать дьявола сексуальности Вельзевулом нетерпимости». Во-первых, каков размах. Во-вторых, так появилась идея «брака в раю» (Grimm, 1972).
облака

Глиттер, клитор и Гитлер

Это короткая история про глиттер, клитор и Гитлера.
Мы были на модной городской ярмарке, где стоял стенд с огромными светящимися буквами "ГЛИТТЕР".
- Ох, показалось.
- Что?
- Да вон, стенд. Показалось.
- Ты думал про клитор, да?
- Вообще-то нет. Я увидел огромные горящие буквы "ГИТЛЕР".
- Вау, окей.
облака

Кармен Мария Мачадо

Первые три истории заклинательные, будто прочла ранее неизвестную сестру Гримм. Дальше чары спали, что-то вовсе перелистнула, возвращаясь уже после. Однако. Меня понесло неожиданно вот в какую сторону.

Первые истории – секс, которым занимаются с большим удовольствием, с параллельно бегущей нелинейной строкой из вневременных мыслей (древних, юных). И пока тело пульсирует и набухает, голова бэкпекерствует по руинам целого мира. По руинам и здравствующим жилым кварталам (помните Enter the Void Гаспара Ноэ?).

Я с большим любопытством наблюдала это – живое не игровое/сценическое желание, которое, кажется, обобщенно можно назвать «либидо» (как витальность вообще). Cоки, энергии, звуки, движения в этом вот первозданном смысле не про спектакль, а про реку, которая струится, про облако, которое дождится, про ветер, который воет. Это не пошло, в общем. Это естественно. Я знаю, что не все чувствуют так много и сильно через тело. Но написано так здорово, что можно поверить, не будучи в этом.

А тело – оно же намного больше вздохов, нажатий, касаний, поглаживаний и изгибов. Оно про неопределённый, но интуитивно ощущаемый размах, вроде истории и культуры: от пещер до бункеров, от пифии до психотерапии. Наше тело в крепких отношениях с историей и культурой, и когда мы имеем дело с чьим-то телом, мы имеем отношения с его отношением с историей и культурой. И вот так желание, касание и изгиб могут становиться настолько сильными, что порой кажутся несоразмерными моменту. Но этот момент не в вакууме. А значит несоразмерного здесь нет, и сила реакции соответствует истории, усвоенной/переживаемой этим телом (и происходит буквально социологический «культурный конфликт», или «культурный взрыв», или симбиоз).

Эта книга написана языком тела, в чем можно нафантазировать метамодернистский культурный перевертыш: радикальную деконструкцию объективации, через наделение тела субъектностью (дать голос и глубинные переживания тому, что в культуре насилия считают легко отчуждаемым мясом).
Плюс, это я залипаю на наслаждении, а книга переливается от оргазмов к ангедонии, от воплощения к исчезновению. И по-моему это потрясающий трип. Но я понятия не имею, про что эту книгу прочтёте вы.

Если мой синтаксис снижает читательское либидо, то прошу выкинуть его из головы, и просто начать читать Мачадо. Это интересно, а местами инаково.



Если вы читаете эту историю вслух, приготовьте заранее банку из-под газировки, наполненную медяками. Когда доберетесь до этого момента, потрясите изо всех сил жестянкой перед ближайшими слушателями. Проследите, как удивление и испуг сменятся на их лицах обидой. До конца ваших дней на вас, предателя, будут смотреть не так, как смотрели прежде.

— Одиннадцать — возраст ужаса, — говорит она. — До своих одиннадцати я ничего не помню, а потом вдруг откуда ни возьмись — и краски, и крах, и страх. Какая метаморфоза, — произносит она, — какой спектакль.

Несколько недель спустя мать моего бойфренда нашла мое белье у него под кроватью и вручила ему — постиранное, без единого слова. Удивительно, до чего я теперь скучаю по тому цветочному, химическому запаху чистого белья. Только и думаю — как не хватает кондиционера для белья.

Потом она спросила меня, хочу ли я трахаться, и разделась прежде, чем я успела ответить. Я-то хотела вытолкнуть ее из окна.

Вот она, стоит на крыльце, соломенные волосы да опухшие суставы, на губе трещина, словно женщина эта — земля, никогда не знавшая дождя.

Я вытаскиваю из холодильника и разворачиваю копченого лосося. Присматриваюсь к нему. Плоть отходит от забытых позвонков, словно больные десны от зубов. Я надавливаю пальцем на рыбу, оставляя глубокую вмятину, и что-то внутри меня удовлетворяется этим.

Хозяйки открывают дверь; они красивы, зубы у них сверкают. Я уже видела такое раньше. Я никогда не видела их раньше.

(с) Ее тело и другие
облака

Салли Руни

Я прочла только треть «Разговоров с друзьями», но пока не могу избавиться от мысли, что это «Графиня и садовник» для людей 15-30 лет.

Upd.: я не буду это читать больше
облака

Мир в порядке (с)

Последние полгода постоянно всплывает эта фраза в мыслях. Я прочла ее еще в школе, нашла в письмах Германа Гессе сыновьям. Во время второй мировой старший сын писал: как жить, когда вокруг война, и вместо воздуха распыленный ядовитый газ? Я помню, как ответ пророс во мне в тот же момент, как я его прочла. Гессе написал, что стоит поступать, как цветы: тщательно разворачивать лепесток за лепестком, отращивать листочки, даже в облаке ядовитого газа. "Мир в порядке" - писал он. А я до сих пор под впечатлением от этой мысли. До чёрта лет уже.

"Мир в порядке" и "У меня ничего нет" - мантры, которые возникают сами собой, и не оставляют меня пока что.
облака

Эдвард Эстлин Каммингс

Humanity i love you

Человечество я люблю тебя
потому что ты предпочитаешь чистить ботинки
удачнику чем выяснять чья душа висит на
цепочке его часов что было бы хлопотливо для обеих

сторон и потому что
стойко аплодируешь всем
песням содержащим слова родина дом и
мать когда их поют у старого хоуэрда

Человечество я люблю тебя потому
что когда ты в нужде ты несешь в заклад свой
разум чтобы выпить стаканчик когда же
ты при деньгах гордость держит тебя

подальше от ломбарда и
потому что ты беспрерывно
мусоришь всюду вокруг но больше
всего в собственном доме

Человечество я люблю тебя потому что ты
все время прячешь секрет
жизни в своих штанах и забываешь
что он там и садишься

на него
и потому что ты вечно
творишь поэмы в объятьях
смерти Человечество

я ненавижу тебя

(1925)


my sweet old etcetera

моя добрая старая и так далее
тетушка Люси во время последней

войны доподлинно знала
и не уставала каждому
объяснять во имя чего

мы сражаемся
моя сестра изабелла

вязала и шила для наших доблестных
и так далее десятки и сотни
теплых носков и так далее
наушников набрюшников противо-

вшивых рубашек моя собственная
мать надеялась

что я погибну за и так далее
мужественно мой отец
охрип твердя о великой
чести о том что если бы
он мог тем временем моя собственная
особа лежала и так далее
молча в грязи окопа
и так далее (грезя
и так далее о
твоей улыбке
глазах коленях
и так далее)

(1926)


plato told

платон говорил

ему; он не хотел
поверить (иисус говорил

ему; он ни за что
не мог поверить)
лао

цзы
совершенно верно
говорил ему, и генерал
(так

точно)
шерман;
больше того
(веришь
или
не веришь) ты сам
ему говорил; я
ему говорил; мы
ему говорили (он однако не верил

нет, сэр) аж наконец
японизированный кусок
бывшей нью-йоркской

надземки с шестой авеню
угодил ему по башке

и втемяшил

(1944)

*перевод Владимира Британишского
облака

Сергей Магид

Этот интересный человек в дневниках 1997-2001 гг. занимается божественной антропологией, причем оба этих противоречивых исследовательских устремления у него одинаково сильны.

В 1968 г. Магид был участником военного подавления Пражской весны. В 1990 г. он переехал в Чехию и живет, кажется, до сих пор в Праге, будучи уже гражданином этой страны. Википедия пишет: "...работает в Чешской национальной библиотеке, занимается исследованиями по истории чешской культуры и русско-чешских общественных связей". После прочтения его дневников, думается, что вся его жизнь после Весны - это ее искупление. Без религиозного исступления и пафоса, а в поисках веры.

Поиски у него любопытные. Богочеловеческие не в духе Ницше, но в духе Камю ("вообразить Бога без человеческого бессмертия", монашество в миру). При этом Магид - поэт, что чувствуется через уязвимость и легкость конструкции его основания. Например, философы, как правило, литые в своем основании: наверху они могут быть мятежными (два периода философии Канта и Витгенштейна, например) или безумными (Ницше! и много их еще таких), но вообще они укоренены в своем основании. Поэты похожи на осенние листы: отвалившиеся, мокнущие, летающие, краснеющие. Поэты так часто грустны и беззлобны, а философы немножко тараны. Магид, кажется мне, чистый поэт. Очень умный поэт.

Читать его дневники - большое удовольствие, как слушать скромного, свободного (не ангажированного), беспрестанно мыслящего человека. В общем, редкий вид, борющийся за эмоциональное здоровье, иногда выживание в раздражающе несвободном мире.

А еще у него в дневниках искренняя бесшабашная веселость интеллектуала! Это когда ни капли снобизма, а озорство интеллектуального юмора в любой ситуации, особенно, когда очень паршиво, например, после инфаркта. Уже и не помню, у кого это в последний раз встречала... у Сьюзан Сонтаг, наверное.




Мне становится нехорошо. Паршиво. Гнусно. Вот мои чувства. Почем я знаю, отчего это так? Можно привести десятки причин и доводов. На каждый случай. В чем угодно можно себя убедить. Только не в том, что у тебя не гадостно на душе. Это можно только залить. Заткнуть. Затоптать. Но потом это придет снова. И снова. И тогда придется доказывать, что гадость в душе, это, в общем-то, нормально. И даже славненько. Вот что ты будешь знать. Но что ты будешь чувствовать?


Свобода выбирать - наша единственная свобода. Невозможность выбирать - это ад.


Весной расцветают деревья и девушки. И потому нам кажется, что весна - время рождения. Начало новой жизни. Что все будет о'кей и мы наконец проснемся. Деревья и девушки здорово влияют на нас. Гораздо больше, чем книги. Может быть, как раз книгами мы и спасаемся от них.
Деревья и девушки - это жизнь. И это знаки смерти.
Вечно цветущая жизнь, из которой ты постепенно уходишь.
Поколения не сменяют друг друга, они друг друга медленно заменяют. Каждой весной ты видишь, как все больше и больше заменяют тебя. Неутомимая и беспощадная замена.
Деревья и девушки. Они откровенно говорят об этой замене, не прибегая к условной вежливости.


Collapse )

(с) За гранью этого пейзажа. Дневники 1997-2001 гг.