Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

облака

Якуб Малецкий

«Дрожь» начинается в 1938. Во время, когда мир слишком быстро создавался, и для многого ещё не было языка. «Изобрести войну» – смастерить радио, которое расскажет селу про мировую войну. «Влюбиться в страну» – узнать о пропаганде, но не знать, что это эксплуатация, а не любовь. Он похож на песню, белый стих, импровизацию – этот язык до-истории (доисторический), на котором можно объяснять что угодно и кому угодно, и мы поймём друг друга.

Я зачиталась книгой, но постепенно, незаметно чувствовала себя с ней скверно. Только первая ее, наверное, четверть волшебная: в ней мир весенний, магический и с надеждой о лучшем будущем, в котором многое изменится. Но лучший мир наступил, а лучше не стало. Будто бы здесь тупик, и надежда/смысл кончились. Но появились плакаты, рассказывающие, что жизнь прекрасна – как глобальный социальный газлайт. И язык изменился: в нем появились названия для всего, но образ мира посерел, обесцветился, с названиями будто пропала мотивация искать и формулировать свои смыслы, а знание заслонило чувствование. Теперь нет чудес, есть просто радио, просто пропаганда. Читать эту книгу – все равно что замёрзнуть, не заметив, как наступил вечер, изнутри бьётся холодная дрожь, а из носа льёт.

И вот, от изобретения мира история подошла к отсутствию свободы воли – к годам 2000-м точно. И к мысли, что всё, почти всё, всегда остаётся как прежде. Что ты будешь жить одну из вариаций жизни человека, которого, может, даже не знал, барахтаясь в общей фамильной истории. И что бы ты не делал, ты изначально застрял в ней по факту своего рождения. У тебя будет пёс, ты назовёшь его Конь; у тебя будет конь, звать его будешь Псом.

И ты следуешь по страницам книги, ожидая волшебства, слабо мерцающего в начале прошлого века, но волшебства нет и Бога нет, о чем говорят уже очень давно, но мы не верим.

Как будто выбора нет и надежды никакой тоже нет. Чертовы славичи. Проклятый поляк Якуб Малецкий. Написал книгу, обосновывающую запой.

Ну разве это не бесит? И мне хочется доказывать громко и вслух, жестикулируя, что в этом не так.


Цитаты:

В камере, на удивление просторной, он познал, что такое стыд, бессонница и парикмахер Кшаклевский. Из всего перечисленного парикмахера Кшаклевского переносить было особенно сложно. У него был сын возраста Виктуся, отличавшийся прямо-таки безграничными талантами. Парикмахер Кшаклевский решил провести время заключения с пользой и рассказывал сокамернику о своем трехлетнем мальчике. Через два дня Янек впервые подумал, что в итоге свихнется.
На восьмой день Кшаклевский охрип от разговоров. На девятый замолк, а вечером разразился плачем. На одиннадцатый признался, что его сын никакой не исключительный. Он болен и, скорее всего, никогда в жизни не сможет говорить.
– Ты не представляешь, что это за чувство, – прошептал он среди ночи и потом уже больше ничего не говорил.

Прежде, чем они поженились, Янек Лабендович смастерил войну.

Грязный мальчик и еще более грязная девочка стреляли из лука по яблоку, висевшему на веревке, и все время промахивались.

Когда отец умер, Бронеку было тринадцать. Он понимал, что должен помнить его лучше. В памяти должно было остаться нечто большее, чем просто темная фигура, скручивающая папиросы, и хлест вожжей по коже. Тем не менее, отец ассоциировался у Бронека Гельды только со злостью и беготней за чертовой махоркой.

Лучшим другом Бронека Гельды был пес. Его звали Конь. Он относился к тому типу глупых собак, глупость которых хочется приласкать. Конь лаял в самые неподходящие моменты, бросался на телегу, месяцами стоявшую во дворе, и гонялся за невидимыми жертвами.

Меньше, чем через год после свадьбы Бронек влюбился. Объектом его воздыханий стала страна. Искрой, с которой все началось, были призывы поддержать Фонд национальной обороны: их публиковали в «Кольской газете» и звучали они все более решительно.

Они вошли в дом. Виктусь сел за стол и сказал:
– Я, кажется, умер.

Он танцует. Говорит с шаром из лохмотьев, бросает камень в небо, танцует, за руку ведет покалеченного отца по полю и поглядывает на луну, пожираемую размытым, кружится с девушкой во дворе, знакомом и незнакомом, танцует, а потом сползает с нее, вспотевший, счастливый, и танцует, хотя мир уже не такой, как раньше, он за стеклом, за двумя, пятью, двадцатью стеклами, он больше не видит мир, но продолжает танцевать, а потом смотрит на животное, бьющееся в конвульсиях…

«Если б у меня было доказательство, что Бога нет, я бы воровал»

Когда ему хотелось, он был лучшим в классе, но обычно не хотелось.

Когда ей было четырнадцать, одноклассник Ромек во всеуслышание заявил на перемене, что никакого Бога нет. Ромек вообще много знал, например, как сделать петарду из селитры или как плюнуть в потолок, чтобы на следующий день на нем оставалась засохшая сопля, поэтому Милка ему поверила.

Уважаемая редакция!
Моему внучку всего два месяца, но не успею и оглянуться, как он начнет смотреть телевизор. В связи с этим обращаюсь к вам с просьбой. В последнее время я стал внимательнее следить за тем, какие мультфильмы показывают в вечерней программе для детей, и был поражен вещью под названием «Яцек и Агатка».


Он продавливал кресло своими раздосадованными семьюдесятью килограммами и представлял, чем сейчас занимаются друзья. Распивают пиво? Ломают голову, как уговорить Кафтана продать им в долг? Клеят малолеток в гаражах? А он сидел дома и смотрел на бабушку, улыбался бабушке, дискутировал с бабушкой, подавал бабушке сахар, даже смеялся над некоторыми ее шутками, почти физически ощущая, как в воздухе тают очередные часы утраченной свободы.

– Вот видишь. Молодой мужчина, такой как ты, должен много есть.
Или:
– Как чудесно все подъел.

(с) Дрожь
облака

Хм

Отрицательная способность – термин поэта Джона Китса, обозначающий, что «человек способен находиться в неопределённости, в сумраке тайны, в сомнениях, не делая суетливых попыток непременно добиться до фактов и смысла…» (Перевод Г.М. Кружковой).
  • Tags
облака

Сюзанна Кларк

Книга начинается с одного человека, живущего в прекрасном доме нечеловеческого масштаба. Это утопическая красота Дома и подстроенное под неё сознание конкретного человека. Со временем появляются ещё люди, но человек будто остаётся больше в Доме, чем с кем-либо или где-либо еще, не выходит из него, не ставит под сомнение благость своего Дома. Постепенно сюжет из сюрреалистического визуального образа оборачивается психологическим триллером, не теряя при этом очарования и силы. Рациональное тут не подавляет метафизику нисколько, потому что хоть у сюрреализма и обнаруживаются обыденные причины, это не делает невероятное менее невероятным, а прекрасное менее прекрасным. Причинность не разрушает магию.

Читая наиболее сюрреалистическую часть книги, я думала про изобретение смыслов в замкнутости (про жизненно необходимую потребность изобретать смыслы!), про связь культурной/сознательной клаустрофобии и философствования, про парадигмы, в которых легко себя запереть, даже не заметив, насколько. И про то, как легко потерять связь с реальностью, тесно взаимодействуя с абстракцией.
Мне хочется выразить дизайн этой книги так: она описывает архитектуру сознания в виде бесконечного лабиринта из классических форм, их интерпретаций и поиска смысла. Мне понравилось, что через лабиринт прокатывает море, обычно его шум успокаивает, но иногда вода затопляет отдельные комнаты (иногда на время прилива, иногда навсегда). Это очень интересная метафора, на мой взгляд.

Дом здесь представляет мир, в котором есть тишина, красота и одиночество. И это приносит облегчение сознанию. Болезнь/непокой автора – Сюзанны Кларк – привела ее к этой мысли? «…книга о человеке, не способном покинуть дом, в котором обитает». В одном из эссе она пишет: «В воображенных мирах мы встречаем наши страхи, радости и потребности, преображенные в живых существ, предметы и пейзажи. Мы прикасаемся к символам и вступаем с ними в бой. Потому-то для нас воображенные миры зачастую более цельны, чем наш. Возникает странное чувство узнавания: да, вот таким мир и должен быть».

Я увидела в этом романе мысль о том, что способ найти покой лежит через уединение, тишину и красоту, но это не заменяет весь мир целиком (и не должно стать способом избегать мир). Знаю, что это видение из моего Дома, моего солипсизма. Я очень рада, что «Пиранези» – не философский трактат и не притча, а скорее психологический триллер. Эта одновременная образность и заземлённость дарит свободу интерпретаций в поисках своих смыслов.


Цитаты:

…как исследователь и ученый, я обязан свидетельствовать о Великолепии Мира.

…в Окнах лишь угадывался Свет – и даже не сам Свет, а его идея.

Это понимание – понимание того, насколько ничтожно Знание, – пришло ко мне Озарением.

Мир (насколько я могу судить) не подтверждает уверения Другого, что у меня провалы в памяти.

Мир был Совершенным и Целокупным, и я, его Дитя, не ощущал никакого зазора между собой и Миром, никакой малости, которую должен бы помнить, но не помню, должен бы понимать, но не понимаю.

В ранней юности Д’Агостино как-то сказала подруге, что хочет изучать в университете смерть, звезды и математику. Однако Манчестерский университет не предлагал такого курса, поэтому она ограничилась математикой.

Запах. Аромат лимона, гераниевых листьев, гиацинта и нарцисса. […] Кто здесь прошел? Не Другой. Я знаю его одеколон: терпкий запах кориандра, розы и сандала. Пророк? Его запах я запомнил. Тоже совсем другой: фиалка с легкой примесью корицы, черной смородины и розы.
Нет, это кто-то новый.

Дорогой Пиранези!
Прочтя твое полезное и очень содержательное послание, я осознала, что мы с тобой подружимся, только если я отброшу свою гнусность. Давай встретимся и поговорим. Обещаю не сводить тебя с ума. А за это ты научишь меня, как быть хорошей?
С надеждой на встречу

Мы вымокли, задубели, ослепли, оглохли, но всякий раз оставались живы.

Закрыл глаза и стал слушать приливы.

Папа-еретик знает, что омерзителен, однако по лицу видно: ему это приятно. Он упивается мыслью о том, что на него страшно смотреть. На его лице смех и торжество. Глядите на меня, словно говорит он. Глядите на меня!

(с) Пиранези
облака

Даниэль Кельман

Это, наверное, книга о книге, текст о тексте, мазня (не в плохом смысле, а в органическом) из автора/авторства и персонажей. Сборник рассказов, объединённых холизмом и общим настроем в духе Twin Peaks (нормального человека). Понравился финал, при равнодушии к книге в целом – бывает же такое.
Есть в этой шутке, литератором финте, что-то не затрагивающее. Я чувствовала себя частью читательского эксперимента, о котором предупредили, и потому не была искренне вовлечена.
Однако теперь почему-то вспоминаю эпизодами и думаю, что значит это безумие, и что значат те моменты, которые вспомнились мне из своей жизни.
Хочется добавить отсылку к тексту: я читала «Славу» в дороге – в поезде и самолёте из города А, в города Б и С. Доставляет злорадное удовольствие этот факт, учитывая сюжет с Рихтером.



После этого они занялись любовью, на этот раз не во сне, а наяву; впившись зубами ему в плечо, она на мгновение совершенно позабыла о своих пленных соратниках, а когда она так сильно уперлась ладонью ему в лицо, что он едва мог дышать, он и сам на пару мгновений забыл жаловаться и примечать все вокруг.


Немного погодя поезд уже несется между зеленых холмов, и на этот раз Розалия решительно не собирается засыпать.
Просыпается она, когда вагон ее тормозит у какого-то провинциального полустанка.


Раздается рев гудка, визжат тормоза, красный «Фольксваген» замирает на месте. Опустив окно, водитель что-то кричит ей вслед, но она продолжает идти – теперь уже и с другой стороны раздается визг тормозов, и белый «Мерседес» останавливается так резко, что его заносит в сторону, – такое Розалия раньше видела только в кино. Но она, не дрогнув, продолжает путь, и лишь дойдя до противоположной стороны улицы, чувствует, как колотится сердце и кружится голова. Прохожие замерли. «Есть, в общем, и такой способ [умереть], – думает она. – И время, и деньги на поездку в Цюрих сэкономить можно».


Или вот еще: «Что лучше – постелить на землю ковер или надеть ботинки?» Я прям сразу себе выписал. Просто вау. И как кому-то только такое в голову приходит?


Читать книжки – это никакая не профессия.


Зарабатывал хорошо, чувствовал себя страшно одиноко, по вечерам читал по-латыни со словарем или смотрел по телевизору такие комедии, в которых невидимые зрители смеются, когда должно быть смешно, – и учился принимать то обстоятельство, что жизнь такая, какая есть: что-то в ней подчинено нашему выбору, но далеко не все.


Я вспомнил, что не застелил постель, и начал думать, как бы сделать так, чтоб незаметно спрятать игрушечного слона, который жил в моей спальне с тех пор, как мне стукнуло десять, где бы я ни был.


…а моя секретарша […] вот уже несколько месяцев готовилась к участию в федеральном чемпионате по пейнтболу в какой-то деревушке в Нижней Саксонии...


Ко мне подбежала толстая маленькая девочка, ударилась об меня, упала и расплакалась.

(с) Слава
облака

Кармен Мария Мачадо

      «Кармен Мария Мачадо!» – хочется мне воскликнуть голосом афроамериканской женщины, – «Damn, girl, что ты творишь!».
      В чем революционность этой лаконичной книги, на мой взгляд, так это в выходе на принципиально иной уровень видения насильственных отношений. Кармен Мачадо уходит безоглядно прочь от классики мужчина-тиран и женщина-жертва, от классики семейности. Она показывает, что насилие в отношениях не имеет пола, что патриархальный контекст – это верхушка. А еще она пишет совсем не унылую, не жалостливую и не мстительную книгу.
      Знаете, что я поняла на последней четверти «Дома иллюзий»? Что она все время пишет «ты». Она провела меня (точка) через абьюз и все эти его спирали и циклы, прогрессы и регрессы, местами жестко указывая на происходящее. Она говорит: «Ты сделала то-то» и я такая «ага». Я волоклась за сюжетом и пробежала его за полдня целиком, ела с книгой, брызгала на планшет персиком, заряжала его, читая, отвлекаясь только на часы зум-сессий. И это было потрясающе остроумно, ёмко(!), ясно и точно. Тебе не предлагают страдать или сожалеть, предлагают поглядеть чего-как. И это чертовски познавательно. Как построить целый дом иллюзий, чтобы смочь жить с человеком, с которым жить невыносимо?
      И я вот задумалась: чем отличается сильная позиция человека, осознающего, что находится в ситуации насилия, и готового защищаться до тех пор, пока не будет готов уйти; от слабой позиции человека, который надеется на то, что всё изменится? Каково задать себе этот вопрос непосредственно в моменте, в той самой ситуации? И что важно: это не обязательно партнерское насилие и вовсе не обязательно отношения между мужчиной и женщиной. Абьюз и на работе бывает, и это всё не про секс, а про власть. Абьюз и в институтах вроде школы, армии, больницы, семьи, церкви. Мы все бывали и, скорее всего, будем в ситуациях насилия, неважно какого мы пола и есть ли там секс. Поэтому эта книга универсальная и охранительная.
      Я хочу занудно отметить ошибки в переводе/терминах. Например, что насилие не бывает «сексуальным», сексуальной бывает одежда, взгляд, поза, движения, голос. Насилие бывает сексуализированным. Или что вместо «домашнего насилия» сейчас чаще употребляют «партнерское насилие», что расширяет контекст. Все это занудство неспроста и слова имеют значение. Раз уж перевели такую потрясающую книгу, то хочется это сделать как можно точнее.
      Чувствую воодушевление и восторг от текста. Очень хочется, чтобы его прочли как можно больше людей любых идентификаций. Это человеческая тема, а не гендерная. Мы все в одной лодке. И это интересный общий опыт, который стоит замечать и обсуждать. Так и справимся (правда).


Цитаты:


«Промолчи о своей боли — тебя убьют и скажут, что ты наслаждалась ею» — Зора Ниэл Хёрстон.

В сырую погоду парадная дверь набухала, словно подбитый глаз, и не желала открываться.

Мы всегда будем ощущать голод, всегда будем хотеть. Наши тела и умы всегда будут тянуться к чему-то — признаем мы это или нет, все равно. [...] А когда умрем, наши тела накормят голодную землю, наши клетки станут частью других клеток, и в мире живых, где мы пребывали прежде, люди будут целоваться, держаться за руки, влюбляться, трахаться, смеяться, плакать, обижать друг друга, исцелять разбитые сердца, начинать войны, вытаскивать спящих детей из автокресел, орать друг на друга. Если б кто обуздал эту энергию — этот вечный, гложущий голод — мог бы с ее помощью творить чудеса.

...к их чувствам ты относилась подозрительно, потому что не видела причины любить тебя — ни твое тело, ни твои мысли. Столько нежности было тобой отвергнуто. Чего ты искала?

Комната пахнет лавандой, или тебе так запомнилось, потому что лавандовым было ее одеяло.

Нас всех делает лжецами страх.

«Как за каменной стеной» скорее значит, что каменная стена всегда возьмет верх. Это не общее жилище, обеспечивающее безопасность всем: тот, кто тут главный, тот и в безопасности, а остальным есть чего опасаться.

...насилие эмоциональное и психологическое, а значит — совершенно не вмещающееся в рамки закона.

Она так мне нравилась, что я волновалась, идя на урок, хотя не понимала почему. Она была таким славным другом и такой умницей, что мне хотелось вскочить с места, схватить ее за руку, крикнуть: «Нафиг Хемингуэя» — и уволочь ее из класса. Куда и зачем, я не могла себе представить.

Вот к чему я все время возвращаюсь: как люди решают, какой рассказчик заслуживает доверия, а какой нет. И после того как решение принято — что нам делать с людьми, которые пытаются сформировать собственное представление о справедливости?

...и ты вспомнишь, как ты рассердилась и побежала к родителям спросить, неужели и сейчас женщинам говорят, как им поступать и что им прилично, и твоя мама ответила «да», а папа ответил «нет», и ты впервые догадалась, как сложен и страшен мир...

Женщины совершают насилие над другими женщинами.

Только ты нужна мне, маленькая моя капустка.

«Моя королева, — гласило письмо, — слова ваши сладки, но они не могут заставить меня позабыть простой факт: я видела ваш зверинец».

Однажды на вечеринке подвыпившая женщина коснулась твоего локтя и прямо в ухо шепнула: «Я вам верю», и ты безудержно разрыдалась, пришлось уйти. Ты брела домой в темноте через пешеходный мост и увидела толстого енота, который вперевалку шагал по берегу реки.
Енот — оборотень, это всем известно. Он не поднял голову, не заговорил с тобой, просто шел. Но шел так, словно заговорил с тобой. Ты слышишь: он говорит, что эта борьба предстоит тебе до конца твоих дней.

Какова ценность доказательства? Что делает то или иное событие подлинным? Если дерево падает в лесу, раздавив дрозда, и птица кричит и кричит, но никто ее не слышит — кричала ли она? Страдала ли? Кто ответит?

Я воображаю, как придет время и я буду приглашать юных принцесс, угощать чаем и сыром, буду давать им советы и скажу: вам могут причинить боль люди, которые выглядят в точности как вы сами. И это не просто может случиться — это вполне вероятно случится, потому что мир полон травмированных людей, которые, в свою очередь, травмируют других. Даже если господствующая культура относит вас к маргиналам, это вовсе не значит, что вы и ваша история не окажутся заурядными, зауряднее грязи под ногами.

(с) Дом иллюзий
облака

Саманта Швеблин

Эта книга про игру в отношения, питомца, родного, партнера - кентуки может стать кем угодно. Когда ты покупаешь (и задорого) кентуки и включаешь, понятия не имеешь, кто будет управлять им. Когда ты решаешь управлять кентуки, то неизвестен дом, в котором поселишься. Это случай. Иногда выходит любовь (односторонняя, реже взаимная), иногда педофилия, абьюз, брошенность. Иногда его отключение навсегда - это трагедия, потому что привязались, а иногда кентуки отключается "сам" (отключает человек, который им управляет), потому что так жить невозможно, даже если "жить" - это смотреть за чужой жизнью.
По-моему кентуки похож на родственников. Мы не выбираем их, они не выбирают нас, что из этого получится - неизвестно, но какое-то время приходится жить вместе. Может быть плохо, может - хорошо. И если кентуки мы любить точно не обязаны, то родственников культура долгое время рассматривала тоталитарно. И тогда мы могли оказаться заложниками в собственном доме, семье или заложниками дисфункционального представления о любви.
Книга раздроблена на море домов, историй со всего мира. Мне нравится такой формат - это любопытно, динамично, есть шанс откликнуться самым разным образом на разные ситуации. Я, например, очень чувствительно отнеслась к "снежному дракону", который больше всего на свете хотел потрогать снег - тут в носу часто щипало (думаю, у многих так). В других историях откликалось иное, в основном большой задумчивостью, иногда злостью или страхом. Меняясь позициями от кентуки до человека, в доме которого он живет, удается много раз "переобуться" и -дцать раз пересмотреть свои убеждения, ожидания, установки. В общем, книга похожа на тренажер осознанности, в каком-то смысле. В игре проще сойти со сценарной колеи, взбунтовавшись, либо посмотреть на себя с вау-эффектом, потому что с кентуки ты легко применяешь насилие и допускаешь насилие с его стороны. Какой ты человек? выберешь быть чьей-то жизнью (быть кентуки) или впустить кого-то в свою? как обойдешься с ним? Любопытный эксперимент, новое прочтение "тренировки на кошках".


...если художник – это поденщик, работающий без отдыха, и каждый миг отпущенного ему времени надо считать шагом к исполнению неотвратимой судьбы, то она, Алина, представляла собой нечто совершенно противоположное. Полярную точку в сообществе людей, живущих на нашей планете. Она была нехудожницей. Никем и ничем, ни для кого и никогда – или что-то в таком вот роде.

Иногда они выходили на балкон, она брала его на руки, чтобы дать полюбоваться на Лион, и показывала площадь, где был поднят первый в мире черный флаг, а также здание, в котором когда-то помещалась их семейная мануфактура по производству шелковых тканей, рассказывала истории про бомбардировки и революции, которые ей самой рассказывал дед на этом же балконе.

Случилась вещь столь несправедливая и необъяснимая, что он не мог рассказать об этом даже матери, которой все никак не удавалось умереть и которая всегда радовалась чужим несчастьям.

Впервые девушка упомянула именно про нее, про Эмилию, поскольку камера – это ведь и есть она, и сказать “камера” – значит признать, что за крольчихой таится какой-то человек, которого Ева любит и о ком заботится. Это счастливое открытие потрясло Эмилию больше, чем член немца во весь экран. Какой замечательный день, подумала она.

Если возможность сохранять в сети анонимность – высшая свобода для каждого юзера, и выше этой свободы вроде бы уже ничего нет, тогда что чувствует человек, который анонимно поселился в доме другого человека?

Он сообщил, что живет в Антигуа, но никто не знал, ни где она, эта самая Антигуа, находится, ни где находится Гватемала, поэтому он отправил ссылку. Назвал свой возраст, объяснил, что у него нет ни братьев, ни сестер, ни матери, ни собаки.

(с) Кентуки
облака

Марион Пошманн

Эта маленькая книга похожа на шутку с переодеванием. Я не могла отделаться от этого чувства - смешливой, иногда почти издевательской будто, бутафории. Ее написала немецкая писательница от лица немецкого мужчины, поставив его в довольно абсурдное положение. Он спал и видел сон, где жена изменяет ему, проснулся разгневанным и просто полетел в Японию. Мне от этого было и смешно, и немного жалко (будто его слегонца унижают, что, мол, глупенький интеллектуал), и наслаждательно, потому что эффект присутствия в путешествии! Когда я открывала эту книгу, было чувство, будто сижу в поезде и смотрю в окно. Это дорогого стоит сейчас.
Мне кажется, где-то я читала, что Марион никогда не была в Японии, от этого мысль о бутафории свербит еще сильнее. Я не знаю, возможно, это все и правда красивая и простая шутка, разыгранная с непроницаемым лицом. Вообще не очень представляю немецкий юмор. Но "Сосновые острова" - это забавно, да. И, кстати, я восприняла сосновый лес как метафору баланса.


Комната — белый куб — казалась совершенно пустой. Стояла белая кровать с белым одеялом, были еще два белых куба — вроде как мебель. Очень современно, ничего лишнего. Он стоял посреди комнаты и абсолютно не мог понять, зачем сюда попал.

...что свидетельствует не только о том, что суицидная мода здесь не меняется веками, но и том, что для сведения счетов с жизнью здесь приспособили уже традиционные маршруты для пикников.

Гильберт посмотрел вверх и загляделся на деревья. Он ощутил себя окутанным цветом обычного, нормального, правильно-сообразного. В Японии растительный мир стал для него своеобразным источником облегчения.

Они стояли, блестя глянцевой хвоей, компактно, и он погрузился в их тень, в их цикадную зелень, их морскую зелень, их обтекающую, обволакивающую черноту.

Учиться умирать.

Сырой бетон, тошнотворные соленые сливы, нервные животные, которым даже негде порыться, потому что в этой стране, помешанной на порядке и чистоте, и помойки-то толком не найти.

(с) Сосновые острова
облака

Психоакустика

Почему стихи ощущаются порой так по-испански стыдновато? Причём обязательно рифмованные стихи, а не «белые». Я сначала думала, что дело в клише и приемах, от шаблонности которых глаза закатываются, но ведь и прозы, и речи много шаблонных, а стыда за/от них не чувствую (чувствую раздражение или равнодушие или дурацкое веселье). Ещё вот песни с паршивым текстом, от которых тоже хочется закатиться целиком под что-нибудь. И опять рифма или мелодика. В чем дело, короче?

Подумала, что это как фальшивить в пении. Режет слух, нарушает гармонию. Зарифмованные клише звучат фальшиво.
Фальш - неестественность. Неестественность - то, чего и быть не должно. Стыд - как реакция на то, что такое чудовище таки явилось на свет.
Рифма выстраивает текст в мелодию, а это гораздо более туго согласованное произведение, чем разреженное пространство прозы. Поэтому и чувствительность к фальши выше?

Может быть?
  • Tags