Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

облака

Metropolis

Вчера перед сном я видела Метрополис и Лахта-центр в QI. И мне приснился сон.
Полет на воздушном судне, похожем на небоскреб, но в 18 этажей. Со стеклянным лифтом с видом на Землю. Там же, в этом лифте, я задумалась: как высоко мы поднимемся? мы же летим только меж городов?
18й этаж был темный, с несколькими людьми, отдыхающими там от шума, и глядящими и наверх, куда-то в космос(?), и вниз.
Коридоры похожие на корабельные, номера похожие на квартиры-каюты.
Захватывает дух. Хорошо.
облака

Фэнни Флэгг

Обходила Фэнни Флэг, думая, что «не мой репертуар» и вообще слишком мейнстримово — довольно глупо делала. «Дейзи Фэй и чудеса» — это ее дебют и он прекрасен! По-настоящему.
Где-то половину книги занимает рассказ о детстве Дейзи. Как водится, рассказ идёт от лица уж слишком смышленой для малышни девочки с потрясным чувством юмора. Читать смешно, хоть и смех этот неуверенный, так как все, что так забавно и философски описывается, без шуточек и философии довольно-таки мрачно выглядит.
Для меня стало большой неожиданностью, что история на детстве не закончилась, и вместе с Дейзи пришлось пережить ее подростковость и первую взрослость. Юмор, философия и мрачная обстановочка за этими двумя «драпировками» остались на месте. И события становились все суровее, потому что пока ты маленький, как правило самая жуть происходит со взрослыми, а когда уже подрощенный, то, к сожалению, и с тобой. Не уверена, многие ли так говорят о книгах Фэнни Флэгг, потому что в отзывах в основном звучит, что книги ее «легкие, тёплые, радостные», но это же не вся правда целиком. Книга-то суровая.
В общем, это ещё одна шикарная «американская пастораль», возможно, в первую очередь для юных и девочковых. Здесь неконвенциональная (как нынче принято замечать) героиня, у которой не все получается, не все здорово, семья не образцовая, и она не классическая умница-красавица и не классический протестный плохиш. Это роскошная героиня, блестяще (и как правило не осознанно) проходящая сквозь трудности, большая часть которых уготована вообще всем. Прочтя историю Дейзи Фэй в очень юном возрасте, многих драм, перегибов и самобичевания, думаю, можно избежать. Для взрослых людей это просто отличная компания, эта Дейзи.



Папа не позволяет крестить меня, но эти католические сестры упорны и не оставляют попыток. У меня куча открыток со святым содержанием, и все со мной нянчатся, поскольку считают, что я попаду в ад.


Я уже второй год как скаут. У меня есть значок первой помощи, который мне очень пригодился. Однажды после школы Джимми Ли сбила машина и все вокруг было в крови. Я вспомнила, что надо делать. Села на землю, сгруппировалась и уткнулась головой в колени, чтобы не потерять сознание.


Мама сказала, что во мне течет кровь белой швали по папиной линии, но я ей не верю.


А знаете, один раз собаки на бегах поймали кролика, потому что его слишком медленно запустили, и, обнаружив, что все эти годы гонялись за чучелом, обиделись и дружно раз и навсегда отказались принимать участие в гонках, вышли в отставку.


В больнице медсестра сказала, что детей без взрослых не пускают. Я целую вечность искала какого-нибудь взрослого. Наконец один умственно отсталый парень по имени Лерой, который вечно ошивается у аптеки «Биг Би», согласился со мной пойти, но прежде пришлось ему купить мороженое.
Я говорю медсестре:
– Вот мой взрослый.
Но она подняла глаза и сказала:
– Лерой, ну-ка вон отсюда, марш домой.


По словам Билли, чтобы заработать настоящие деньги на верующих, нужен Проводник в Рай. Проводник в Рай – это человек, который может внушить людям мысль, будто он доставит их на небеса. Лучшие Проводники в Рай – это дети и белокурые девушки.


Вдруг вся аудитория, переворачивая взятые папой напрокат стулья, ломанулась прямиком ко мне, крича: «Исцели меня, исцели меня!» Папа всегда говорил, что верующие опасны, и я ему верила, так что я подхватила подол своего хорового балахона и рванула прочь. Мисс Ирма Джин, видимо, тоже свихнулась, потому что вдруг начала играть «Если бы я знала, что ты придешь, я бы испекла пирог», ну и какая тут связь с религией, скажите на милость?


Майкл Ромео раздумал быть священником и вернулся. Сказал, кормят там ужасно.


Мы с мистером Сесилом написали для меня забавный скетч. Я играю очень богатую даму из высшего общества, она идет ужинать в дорогущую ресторацию. Я в длинном черном вечернем платье и курю сигарету в черном мундштуке, который одолжит мне Пэрис. Вхожу в зал, кричу всем: «Привет!» – и тут вижу мужа. В полном шоке я вопрошаю: «Ой, Джордж, что ты тут делаешь? Не возражаешь, если я присяду? Знаешь, я бы умерла, если бы слово, данное на нашей свадьбе, оказалось… э-э… непрочным». И быстро сажусь за столик, пока он не успел возразить, и машу рукой, приветствуя каких-то знакомых. «Джордж, тебя не было дома полгода, и собака по тебе соскучилась. Я что-то не то сделала?» Постукиваю себя по груди мундштуком. Здороваюсь еще с кем-то в другом конце зала. Снова смотрю на него. «Джордж, ты бы хоть что-нибудь сказал, что ли». Раздается выстрел. Я встаю и хватаюсь за живот. «И это все, что ты можешь сказать, Джордж?» Я замечаю, что все смотрят на меня, смеюсь и стараюсь делать вид, что ничего не случилось. Прикладываю к животу платок, как бы затыкая рану, и сажусь. «Так, насчет похорон. Ничего помпезного. Пять-шесть сотен человек, и, Джордж, хорошо бы пришел Билли Грэм». Я машу кому-то в другом конце зала, замечаю: «Это погубит мою светскую жизнь», стряхиваю пепел на соседний столик, говорю: «Я не то чтобы сильно возражаю, Джордж. Но ведь ты совсем не подумал о детях. Что? Ах да, верно. Детей у нас не было, правда? Но я не виновата, что мама у меня такая строгая!» Затем кричу кому-то в другом конце зала: «Привет, Кей Боб, прекрасно выглядишь, дорогая». Поворачиваюсь к Джорджу: «Не вздумай пригласить Кей Боб на мои похороны. Я просто умру, если она заявится. Джордж, у меня все в порядке с лицом, тушь не потекла? Хорошо!» Я со стуком роняю голову на стол и умираю.


Но знаете, что он сделал? Снял все свои сбережения и заплатил залог за своих друзей. Сказал, что ему пришлось это сделать, а то больше некому блестки пришивать, куда ж это годится, если целый штат Миссисипи останется без блесток.

(с) Дейзи Фэй и чудеса
облака

Любовь Копылова

Эта книга - первая в новой серии классного издательства Commom Place. Серия посвящена русским писательницам 19-20 вв., о которых давно забыли. Идея такая удачная, что даже странно, что до нее раньше не додумались (спасибо новой фем-волне!). Судя по книге Копыловой, может быть очень интересно.
В "Одеяле из лоскутьев" тонко, умно, иронично и как-то чуточку "со стороны" описывается русский быт начала 20 века. Тут и крестьяне, и рабочие, и церковные, и бизнесмены-кабачники, и художники, и интеллигенты - все. Все глазами и пытливым умом барышни из деревни, учительницы, в итоге оказавшейся в Москве. Меня поразил язык, который примиряет "суровый реализм" с "магическим реализмом" русского сознания. И, раз уж на то пошло, реализм и магию девичьего сознания. Очень мало я читала писательниц (и совсем не помню среди них писателей), которым удалось показать это хитросплетение женского мироощущения. Здесь же удалось всё: мне самой было удивительно, насколько круто связалась и спаялась сермяжная практичность (нередко довольно горькая) и мечтательность дев, что в итоге тянет на определение некоего общего паттерна. И общее настроение, отношение автора к описываемой реальности, оно настолько изящное: без приукрашивания, очернения, рваных на груди рубах и кумачового патриотизма, это "Россия здорового человека", какая она есть. Что тоже редкость.
Любовь Копылова пишет как рисует - щедро, смачно, фактурно. Это как в Русский музей сходить и как будто впервые все видеть. Для меня ее книга оказалась откровением и с политико-культурной точки зрения (какую интонацию редкую она взяла!), и с литературной: наконец, в русской литературе открываются не женщины мужчин - Толстого, Набокова, Тургенева и пр., - а женщины сами по себе, и они невероятно любопытны и инаковы. Мой поклон Common Place (отдельно - Марии Нестеренко и Александре Пахомовой). Спасибо.



И только священник нервно поглаживал мертвенно-бледными руками свою седоватую бороду таким движением, точно пробовал ее снять.
- Все же. - сказал он сурово, - не подобает отроковице иметь критическое отношение к печатному слову, предлагаемому наставником в школе!


"Дорогая Ксения Петровна!
До сих пор я думал, что вы женщина бестолковая, теперь я вижу, что ко всему этому вы еще и порядком таки строптивая женщина".


- Кто это купит? - спросила Юлия Ивановна и навела лорнет на тоненький, проникающий сквозь щель забора, солнечный лучик, в котором над кучкой человеческих экскрементов вилась большая муха, золотистая, как топаз, и зеленая, как изумруд.
- Я не для продажи, - угрюмо отозвался художник и вытащил из-под кровати кусок холста, на котором была тщательно выписана льняная скатерть с розовой каймой.
Между двумя курчавыми гиацинтами стоял коричневый кулич, разрисованный вензелями по белой глазури. Сахарный барашек венчал его верхушку, и маленькие его рожки были щедро вызолочены золотым порошком.
- Вот это купят, - так же угрюмо проворчал художник и двумя кнопками проколол холст к ободранной стене в темно-красных обоях.
Потом он стал отступать от картины, чтобы самому на нее полюбоваться, и, так как в комнате пространство, свободное от кровати, было не шире человеческого торса, он стал отступать прямо на Юлию Ивановну, которая попятилась назад, тем самым вытесняя меня тоже. Он выставил нас обеих и так сильно хлопнул дверью, что один из тяжелых картонов, сорвавшись, полетел вниз, и мы услышали шум от его падения.


Я стала покупать белые розы, совершенные по красоте. По субботам я проносила их по московским переулкам, тщательно упакованные, и, раскутав уже в передней розового дома, вручала горничной с просьбой передать ему. И я поняла, какое это счастье - знать, что на свете есть человек, которому хочешь отдать все, что имеешь, и это все никогда не будет последним, потому что, претворенное чудесным образом, вернется тебе сторицей, чтобы снова быть отданным ему же.


Часто ко мне приходили женщины из деревни. Они вытаскивали из кармана аккуратно сложенный лист почтовой бумаги и просили прочитать им вслух еще раз письмо от мужа и написать ему ответ. Я с трудом разбирала кривые строки, в которых после длинного ряда имен, отчеств и фамилий тех, кому надо было поклониться, стояло краткое сообщение о том, что "я, слава богу, жив и здоров, только седьмой день лежу в госпитале, и ногу, может, будут резать, может, нет; чего желаю и вам". Весь комизм, заключающийся в этом литературном обороте, повергал меня в такое уныние, что я ложилась на свою кровать и предавалась долгим и трудным размышлениям об ужасах братоубийства.

(с) Одеяло из лоскутьев
облака

Евгений Ухналёв

"Это мое" - это воспоминания петербургского художника (наиболее известного по геральдике и работе в Эрмитаже), название картины и в некотором роде важная часть жизненной философии (позиция - "это мое": немного мещанская, откровенная, цепкая).
Ухналёв, кажется, очень непосредственный человек, так и пишет о событиях и своей жизни. По большем части не о себе, а о других и окружающем. Это крайне субъективный слепок времени, выпуклый лагерем, тюрьмой, творчеством, политической позицией, открытостью, характерностью, самостью. Он ни разу не жалуется, но много раз злится, досадует. Он восхищается мелочами, наблюдениями, черточками. Он дышит красотой и чужой добротой. Он не любит безобразие во всех его формациях, он будто отгораживается от тлена, повторяя о других "не жив", вместо "мертв". Хотя прекрасно знает, что такое упадок, скрупулезно всю жизнь исследует его.
Он во многом рисуется, но делает это честно и с уверенностью, рассуждая о таланте, о человеке. Вообще, книга написана им в пожилом возрасте, а чувство, будто пишет юный человек: с жаром, максимализмом, кое-где нигилизмом, опять-таки с непосредственностью (кажется, ключевая его черта, ведущая). Это здорово - читать его, хоть и не скажу, что об Ухналёве создается впечатление как о безусловно приятном человеке, он не "правильный".
И очень любопытно было читать у него о Петербурге. Эта петербургская черта - постоянно твердить о погоде, ждать от нее чего-то, зависеть от нее, - это знакомо, забавно и неспроста. И наблюдения о городе как о неживом тонки и интересны.
Хорошая книга о поисках себя, которая подтверждает, что слишком во многом найденность - это везение, а потом работа.



Или, например, в ноябре 1937 года мы шли с отцом через Дворцовую площадь, было так же серо и холодно, в этом городе всегда холодно.


За мамой тогда ухаживал директор Кировского завода Николай Дмитриевич Пузырев, чудесный дядька. Раньше он был мужем маминой подруги, с которой она была в Испании, но они уже разошлись, и эта подруга, что называется, как бы отдала своего мужа маме.


И уехали в Свердловск, совершенно не представляю, по какой причине.
Это был самый страшный период нашей эвакуации. Голод был почти такой же, как в блокадном Ленинграде. И ужасно неприятный народ. Для меня, как ни странно, это ощущение осталось на всю жизнь. Урал – это страшные люди, какие-то генетически жестокие. И они сами не понимали этого, им такое в голову не приходило. Они так живут, они такие и есть.


Вокруг практически тундра. Россия ведь голая страна. Это только разговоры про березки. Ни черта не растет вокруг.


Уезжая в эвакуацию, люди, конечно, брали с собой самое наиболее ценное, наиболее хорошее, наиболее новое, наиболее крепкое, и теперь все это менялось на картошку. Странный, странный фрукт эта картошка. Если жить только на ней одной, то можно прожить, наверное, до ста лет.


Взрослые могут быть шутниками-идиотами, но где-то на третий раз им надоест. А дети могут сто раз повторять одно и то же.


Еще ее сестра жила – неприятное существо, даже не верилось в ее существование.


Не сказать, что город был весь разрушен, нет. Он был не разрушен, а… заброшен. И мы с мальчишками бродили по этому городу, лазили везде. Где мы только не были. И везде видели эту заброшенность, запущенность. На Васильевском острове в районе улицы Кораблестроителей, где в то время еще не было ничего, никакой застройки, никакого мощения и асфальта, а только “плирода”, примерно там, где ложная могила декабристов, раскинулся большой, длинный и совершенно пустынный пляж. Светило яркое солнце. На пляже стояла носовая часть огромной деревянной баржи. Мы подошли и увидели, что в ней выпилены два-три окошечка, под каждым окошечком – ящики с цветами, приделана лесенка, рядом территория огорожена, там тоже что-то растет. А внутри живут люди. Как-то устроились, независимо от всяких жилконтор, живут сами по себе. Меня до сих пор не покидает ощущение, что они были счастливы.


Collapse )

(с) Это мое
облака

Виктор Шендерович

Мы - папа и мама и я - шли по лесной дорожке к морю, а поперек, слева направо, старательно ползла улитка. Чтобы никто улитку не раздавил, мама аккуратно взяла ее за домик и отнесла подальше от дорожки. И мягко бросила на мшистую горку под сосной - туда, откуда, собственно, улитка и ползла...
Папа устроил страшный бенц.
- Ты что, не понимаешь, что ей надо было - на ту сторону дороги!
С маминой точки зрения, мох и сосны справа от дорожки ничем не отличались от тех, что были слева. Отец хватался за голову:
- Но она же ползла направо!
- Зачем?
- Какое твое дело, зачем?
...Прошло почти полвека, но всякий раз, когда я наблюдаю попытку спасти или осчастливить кого-либо против его собственной воли, я вспоминаю ту улитку.
Ей так хотелось направо!

Collapse )

(с) Изюм из булки
*специфика "кульков" во всех городах одинаковая?
облака

ну вот, в голове

У меня был записан ответ на вопрос про то, что мне хочется-нужно. Там было три слагаемых в определенном порядке, все состоялось в обратном.

Когда читаю Сэленджеровых «Глассов», ищу практически суетно соответствия с собой. Это как знать, что ключи упали на этот участок травы, но рыскать уже ни один раз и ничего не находить. Но знать! Вот с Глассами так, я разве что руки в буквы не окунала. А теперь нашла. Там есть парень Бадди. Касаемо образа жизни и задачи жизни – мы с ним на одном участке травы.

Честное слово, у меня только две причины для «головной боли», если полагать за этим причину для беспокойства, две причины: Даня и жизне-целе-полагание. Обе причины существуют с моих четырех лет и на обе уже есть, по сути, ответ. И жизне-целе-полагание с четырех у меня, как это ни дико, уже известно. И я решила, что надо уже взять и работать в этом направлении. Намеренно.

А еще случилось два прекрасных открытия в мире, так сказать, близлежащего человека. Есть тот, кто в подробностях опишет цвет глаз, даже не глядя в них перед этим. И есть тот, кто, живя уже совсем другой жизнью, в другом городе, с переменой телефонов, без интернета, помнит мое день рождение. Вы двое, конечно, дали жару. 

Напоследок. Сейчас мне снился сон про синие сумерки. Я наспех накрасила губы темно-красной помадой и мы вдвоем, в худи, полетели на улицы. Мы спешили дойти до его границ. Пока он цвета ночного василька и дышит как человек, только что вошедший в сон – глубоко, мерно, слишком мягко. Красиво. А помада плавилась от того, как в квартире было жарко.