Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

облака

Якуб Малецкий

«Дрожь» начинается в 1938. Во время, когда мир слишком быстро создавался, и для многого ещё не было языка. «Изобрести войну» – смастерить радио, которое расскажет селу про мировую войну. «Влюбиться в страну» – узнать о пропаганде, но не знать, что это эксплуатация, а не любовь. Он похож на песню, белый стих, импровизацию – этот язык до-истории (доисторический), на котором можно объяснять что угодно и кому угодно, и мы поймём друг друга.

Я зачиталась книгой, но постепенно, незаметно чувствовала себя с ней скверно. Только первая ее, наверное, четверть волшебная: в ней мир весенний, магический и с надеждой о лучшем будущем, в котором многое изменится. Но лучший мир наступил, а лучше не стало. Будто бы здесь тупик, и надежда/смысл кончились. Но появились плакаты, рассказывающие, что жизнь прекрасна – как глобальный социальный газлайт. И язык изменился: в нем появились названия для всего, но образ мира посерел, обесцветился, с названиями будто пропала мотивация искать и формулировать свои смыслы, а знание заслонило чувствование. Теперь нет чудес, есть просто радио, просто пропаганда. Читать эту книгу – все равно что замёрзнуть, не заметив, как наступил вечер, изнутри бьётся холодная дрожь, а из носа льёт.

И вот, от изобретения мира история подошла к отсутствию свободы воли – к годам 2000-м точно. И к мысли, что всё, почти всё, всегда остаётся как прежде. Что ты будешь жить одну из вариаций жизни человека, которого, может, даже не знал, барахтаясь в общей фамильной истории. И что бы ты не делал, ты изначально застрял в ней по факту своего рождения. У тебя будет пёс, ты назовёшь его Конь; у тебя будет конь, звать его будешь Псом.

И ты следуешь по страницам книги, ожидая волшебства, слабо мерцающего в начале прошлого века, но волшебства нет и Бога нет, о чем говорят уже очень давно, но мы не верим.

Как будто выбора нет и надежды никакой тоже нет. Чертовы славичи. Проклятый поляк Якуб Малецкий. Написал книгу, обосновывающую запой.

Ну разве это не бесит? И мне хочется доказывать громко и вслух, жестикулируя, что в этом не так.


Цитаты:

В камере, на удивление просторной, он познал, что такое стыд, бессонница и парикмахер Кшаклевский. Из всего перечисленного парикмахера Кшаклевского переносить было особенно сложно. У него был сын возраста Виктуся, отличавшийся прямо-таки безграничными талантами. Парикмахер Кшаклевский решил провести время заключения с пользой и рассказывал сокамернику о своем трехлетнем мальчике. Через два дня Янек впервые подумал, что в итоге свихнется.
На восьмой день Кшаклевский охрип от разговоров. На девятый замолк, а вечером разразился плачем. На одиннадцатый признался, что его сын никакой не исключительный. Он болен и, скорее всего, никогда в жизни не сможет говорить.
– Ты не представляешь, что это за чувство, – прошептал он среди ночи и потом уже больше ничего не говорил.

Прежде, чем они поженились, Янек Лабендович смастерил войну.

Грязный мальчик и еще более грязная девочка стреляли из лука по яблоку, висевшему на веревке, и все время промахивались.

Когда отец умер, Бронеку было тринадцать. Он понимал, что должен помнить его лучше. В памяти должно было остаться нечто большее, чем просто темная фигура, скручивающая папиросы, и хлест вожжей по коже. Тем не менее, отец ассоциировался у Бронека Гельды только со злостью и беготней за чертовой махоркой.

Лучшим другом Бронека Гельды был пес. Его звали Конь. Он относился к тому типу глупых собак, глупость которых хочется приласкать. Конь лаял в самые неподходящие моменты, бросался на телегу, месяцами стоявшую во дворе, и гонялся за невидимыми жертвами.

Меньше, чем через год после свадьбы Бронек влюбился. Объектом его воздыханий стала страна. Искрой, с которой все началось, были призывы поддержать Фонд национальной обороны: их публиковали в «Кольской газете» и звучали они все более решительно.

Они вошли в дом. Виктусь сел за стол и сказал:
– Я, кажется, умер.

Он танцует. Говорит с шаром из лохмотьев, бросает камень в небо, танцует, за руку ведет покалеченного отца по полю и поглядывает на луну, пожираемую размытым, кружится с девушкой во дворе, знакомом и незнакомом, танцует, а потом сползает с нее, вспотевший, счастливый, и танцует, хотя мир уже не такой, как раньше, он за стеклом, за двумя, пятью, двадцатью стеклами, он больше не видит мир, но продолжает танцевать, а потом смотрит на животное, бьющееся в конвульсиях…

«Если б у меня было доказательство, что Бога нет, я бы воровал»

Когда ему хотелось, он был лучшим в классе, но обычно не хотелось.

Когда ей было четырнадцать, одноклассник Ромек во всеуслышание заявил на перемене, что никакого Бога нет. Ромек вообще много знал, например, как сделать петарду из селитры или как плюнуть в потолок, чтобы на следующий день на нем оставалась засохшая сопля, поэтому Милка ему поверила.

Уважаемая редакция!
Моему внучку всего два месяца, но не успею и оглянуться, как он начнет смотреть телевизор. В связи с этим обращаюсь к вам с просьбой. В последнее время я стал внимательнее следить за тем, какие мультфильмы показывают в вечерней программе для детей, и был поражен вещью под названием «Яцек и Агатка».


Он продавливал кресло своими раздосадованными семьюдесятью килограммами и представлял, чем сейчас занимаются друзья. Распивают пиво? Ломают голову, как уговорить Кафтана продать им в долг? Клеят малолеток в гаражах? А он сидел дома и смотрел на бабушку, улыбался бабушке, дискутировал с бабушкой, подавал бабушке сахар, даже смеялся над некоторыми ее шутками, почти физически ощущая, как в воздухе тают очередные часы утраченной свободы.

– Вот видишь. Молодой мужчина, такой как ты, должен много есть.
Или:
– Как чудесно все подъел.

(с) Дрожь
облака

Интересно

Сегодня мне рассказали, что суицидальные мысли (мысли - не поведение) могут быть тождественны идее Бога. Как избавление, передача ответственности, своя маленькость vs величина мира, незначительность проблем vs великий исход, обещание покоя и решения.
  • Tags
облака

Маша Черная

там в окошке
в шаурмешной
молится узбек.
я стою в москве кромешной,
думая, опять, конечно,
что я лишний, что я лишний,
что я лишний человек.

согнуты его колени
в час моей душевной лени

за забором
вопль бесполый,
новый молох
ссыт на город
ртутью или кока-колой.

сел на прутья
белый голубь
с окровавленною грудью,
пережевывая голод
и изображая
снегиря.

в час моей душевной скуки
он по полу стелет руки.
согнуты его колени
в час моей душевной лени

из витрины
так невинно
кто-то смотрится в меня.
а в одном из отражений
там москвич,
мертвец нарядный —
это я шахерезадой
или пьяной ариадной
приведен сюда из ада,
сквозь кирпич к зачаткам сада,
из подземки в свет неона
песней кипятильника
и лома.

Collapse )
облака

Kanye West

Я не христианка. Но это мой культурный контекст. Я росла на христианском/европейском искусстве, я влюблена в готическую архитектуру до покалывания в темечке (когда смотришь наверх изнутри этих чудо-соборов), я помню, что творилось внутри от чтения "Шпиля" Голдинга в детстве и прочее, прочее.
Госпел - это чрезвычайная энергетика. Даже для меня - квази-агностика. Вот на этом моменте, ближе к 1:36:00, глядя на лица, слушая голоса, я источала слёзы :)
А еще тут цветы потрясающие (много вереска).



"Черный" госпел, как по мне, особенно красив: рожденный на болотах, сплетеный из "языческих" гнезд-прутиков и накрахмаленных строгих протестантских платочков. Такое культурологическое чудо с бешеной, недопустимой для, например, православной церкви энергией. "Белый" госпел мне любопытен в его мутированных формах, вроде того, что делает Бэн Дрю (10 лет назад и сейчас).
облака

Бетти Смит

О, эта книга замечательная! Здесь нужно такое слово, в котором много-много тепла и легчайшей простой мудрости. По-моему, «замечательная» — такое слово. И я счастливая от того, что прочла ее именно под конец года. Потому что то, что в ней есть, — оно про чудеса, которые рядом.
Это, с одной стороны, история бедной и разнохарактерной семьи Ноланов из Бруклина, начатая в начале прошлого века. С другой, это впечатляющая работа: вроде антропологической азбуки, или культурной «геологии» человека, когда пласт за пластом расшифровываются очень давние коды людей, и делается это простым языком. Мне кажется, книга могла бы стать вроде библии для современных людей, потому что отказывается от догматичности и одной-единственной-правды, давая при этом утешение и здравую, хоть и милосердную рекогносцировку на социальной местности. Читать ее — большое удовольствие, думаю, в любом возрасте: от 9 до бесконечности лет.
Книга и правда чудесная. В своей доброте абсолютно невероятная. Она живая, реальная, подлинная, и при этом искрится волшебством.



Наступала, правда, пора – обычно в конце долгой холодной зимы, – когда, как бы голодна ни была Фрэнси, все казалось невкусным. Помочь мог только соленый огурец.


У Моди душевная жизнь была попроще и грехов накопилось меньше...


– Это не твоя ли мама сидит вон там в зеленой шляпке?
– Да, – Фрэнси подождала, но он больше ничего не сказал. Тогда она спросила: – А что?
– Молись каждый вечер, чтобы вырасти хотя бы наполовину такой же красавицей, как твоя мама. Непременно молись.
– А рядом с ней стоит мой папа.
Фрэнси надеялась услышать похвалу и папе – он ведь тоже очень красивый. Но мужчина смерил Джонни взглядом и промолчал. Фрэнси убежала.


Брань окружала Фрэнси с самого рождения. У людей, среди которых она жила, сквернословие играло особую роль. Это был просто способ выразить свои чувства, единственно доступный необразованному человеку с маленьким словарным запасом, своего рода диалект.
Одни и те же слова могли передавать самые разные смыслы в зависимости от выражения лица и интонации говорившего. И теперь, когда Фрэнси услышала, как ее с братом назвали «вшивыми говнюками», она застенчиво улыбнулась этому доброму человеку. Она поняла, что на самом деле он хотел сказать: «До свидания, дети – и да хранит вас Бог».


На дюжине алых банок с кофе были написаны черной китайской тушью манящие слова: Бразилия! Аргентина! Турция! Ява! Купаж!

(с) Дерево растёт в Бруклине
облака

Этгар Керет

Это современная черная комедия про Израиль и такая мужская (как себе ее представляю) история про любовь. Она рассказана в духе стендапа: сценическая, разговорная книга. Везде написано, что мемуарная, а по мне так вышло еще и про что-то пошире вроде народа.
Еврейский юмор очень разный и для меня практически всегда трудно выносимый. Есть подозрение, что в этом и состоит его цель: быть невыносимым. Происходящее в задорных еврейских историях обильно, нажористо, почти утомительно как густой чолнт. По большей части, потому что евреи в них очень много говорят о себе, иногда кажется, что вообще только о себе. Читая первые три десятка страниц "Семи тучных лет", я думала: ну, хорошо, уже хватит, пора и честь знать, сколько можно, уже не смешно. И они бы наверняка театрально обиделись и как всегда не понятно, всерьез или нет, но точно воспользовались бы обидой, как поводом снова заговорить о себе.
У евреев удивительная история и, кажется, мало в чем ей уступающая современность. И то, как они с этим справляются, очень многое говорит о человеке, как виде: к чему можно привыкнуть, в каких условиях жить, расти, процветать, во что верить и в чем себя (и других) убеждать. И что чем горче, тем отчаянно (полубезумно) смешнее (вроде считается, что мастеровитое доказательство этого сплошь в русской литературе, ну да ладно).
А еще это книга про семью Керета и про его друзей. И это ошеломительно здорово, с какой любовью он говорит о них: о жене, о сыне, родителях, сестре, а рассказ о брате "Идолопоклонничество" и вовсе вызвал во мне благодатный трепет. И "трешовый друг" Узи.
В общем, да, книга полна любви, смеха и паранойи. Люблю такие книги.
*особенно рекомендую рассказы "Такси", "Высота птичьего полета", "Парни не плачут", да, "Идолопоклонничество", "Пастрама".
**переводила "Семь тучных лет" Линор Горалик.



...эти истории должны были стать для меня важным уроком. Уроком о почти отчаянной потребности находить хорошее даже в самых неподходящих местах. Уроком о стремлении не столько приукрашивать реальность, сколько упорно искать ракурс, способный представить уродство в более выгодном свете - и тем самым породить нежность и участие к каждой оспине и каждой морщине на покрытом шрамами лице.


- Папа, - спросил мой сын, пыхтя и вращая педали, - правда, завтра тоже Йом-Кипур?
- Нет, - сказал я, - завтра обычный день.
Он разревелся.
Я стоял посреди улицы и смотрел, как он плачет.
- Ну же, - прошептала жена, - скажи ему что-нибудь.
- Что тут скажешь, милая? - прошептал я. - Мальчик прав.


Период, когда моя сестра открыла для себя религию, был самой депрессивной эпохой в истории израильской поп-музыки. Только что закончилась Ливанская война, и ни у кого не было настроения петь веселые песенки. И баллады, посвященные красивым молодым солдатам, погибшим во цвете лет, тоже действовали нам на нервы. Людям хотелось грустных песен, но не про отстойную, лишенную героизма войну, которую все старались забыть. Поэтому неожиданно возник новый жанр: плач по другу, ушедшему в религию. В этих песнях всегда описывался близкий приятель или красивая, сексуальная девушка, без которой жизнь исполнителя была лишена всякого смысла; внезапно происходило нечто ужасное - и они становились ортодоксами. Приятель отращивал бороду и постоянно молился, девушка закутывалась с ног до головы и больше не давала угрюмому певцу. Молодежь слушала эти песни и мрачно кивала. Война в Ливане отняла у них многих приятелей, и меньше всего на свете им хотелось, чтобы еще один исчез в какой-нибудь иешиве у Иерусалима за пазухой.


...сказала жена, и они с воспитательницей обменялись сочувственными улыбками женщин, которым достались мужья, хранящие в телефоне номера трех пиццерий, но никогда не переступающие порог спортзала.


И вот я сижу на полу перед огромной фотографией потрясающей красавицы с пронзительным взглядом. Текст, нацарапанный поверх фотографии, цитирует граффити, сделанное неизвестным голландским солдатом миротворческих сил ООН, располагавшихся в Боснии в 1994 году: "Нет зубов?.. Есть усы?.. Пахнет говном?.. Боснийка!".


Незадолго до шестого дня рождения нашего сына Льва мы с женой спросили его, хочет ли он провести этот день как-нибудь по-особенному. [...] Лев пристально посмотрел на меня, а потом сказал:
- Я хочу, чтобы ты сделал что-нибудь особенное со своим лицом.
Так на свет появились усы.


В такси по дороге домой жена говорит мне, что в историях знакомства есть некоторый намек на то, как пара будет жить дальше.


Сирена воздушной тревоги застала нас на шоссе по дороге к дедушке Йонатану, в нескольких километрах к северу от Тель-Авива. Моя жена Шира останавливается на обочине, и мы выбираемся из машины, бросив на заднем сиденье воланчик и ракетки для бадминтона. Лев держит меня за руку и говорит:
- Папа, я немножко нервничаю.
Ему семь лет, семь - это возраст, когда говорить о страхе считается некруто и взамен используется слово "нервничать". В соответствии с инструкциями Командования тыла Шира ложится на обочину. Я говорю Льву, что он тоже должен лечь. Но он стоит, и его потная ручка сжимает мою.
- Ложись уже, - командует Шира, перекрикивая вой сирены.
- А давай играть в бутерброд с пастрамой? - говорю я Льву.
- Это как? - интересуется он, не отпуская мою руку.
- Мы с мамой будем хлеб, а ты будешь пастрама, и нам нужно сделать бутерброд с пастрамой как можно скорее. Вперед! Сначала ты ложись на маму, - говорю я.
Лев укладывается Шире на спину и обнимает ее изо всех сил. Я ложусь сверху, упираясь руками в сырую землю, чтобы не давить на них своим весом.
- Это круто, - говорит Лев и улыбается.
- Быть пастрамой круче всего, - говорит из-под него Шира.
- Пастрама! - кричу я.
- Пастрама! - кричит жена.
- Пастрама! - кричит Лев, и его голос дрожит не то от страха, не то от возбуждения. - Папа, говорит Лев, - смотри, по маме ползут муравьи.
- Пастрама с муравьями! - кричу я.
- Пастрама с муравьями! - кричит жена.
- Фууу! - кричит Лев.

(с) Семь тучных лет
облака

Сергей Магид

Этот интересный человек в дневниках 1997-2001 гг. занимается божественной антропологией, причем оба этих противоречивых исследовательских устремления у него одинаково сильны.

В 1968 г. Магид был участником военного подавления Пражской весны. В 1990 г. он переехал в Чехию и живет, кажется, до сих пор в Праге, будучи уже гражданином этой страны. Википедия пишет: "...работает в Чешской национальной библиотеке, занимается исследованиями по истории чешской культуры и русско-чешских общественных связей". После прочтения его дневников, думается, что вся его жизнь после Весны - это ее искупление. Без религиозного исступления и пафоса, а в поисках веры.

Поиски у него любопытные. Богочеловеческие не в духе Ницше, но в духе Камю ("вообразить Бога без человеческого бессмертия", монашество в миру). При этом Магид - поэт, что чувствуется через уязвимость и легкость конструкции его основания. Например, философы, как правило, литые в своем основании: наверху они могут быть мятежными (два периода философии Канта и Витгенштейна, например) или безумными (Ницше! и много их еще таких), но вообще они укоренены в своем основании. Поэты похожи на осенние листы: отвалившиеся, мокнущие, летающие, краснеющие. Поэты так часто грустны и беззлобны, а философы немножко тараны. Магид, кажется мне, чистый поэт. Очень умный поэт.

Читать его дневники - большое удовольствие, как слушать скромного, свободного (не ангажированного), беспрестанно мыслящего человека. В общем, редкий вид, борющийся за эмоциональное здоровье, иногда выживание в раздражающе несвободном мире.

А еще у него в дневниках искренняя бесшабашная веселость интеллектуала! Это когда ни капли снобизма, а озорство интеллектуального юмора в любой ситуации, особенно, когда очень паршиво, например, после инфаркта. Уже и не помню, у кого это в последний раз встречала... у Сьюзан Сонтаг, наверное.




Мне становится нехорошо. Паршиво. Гнусно. Вот мои чувства. Почем я знаю, отчего это так? Можно привести десятки причин и доводов. На каждый случай. В чем угодно можно себя убедить. Только не в том, что у тебя не гадостно на душе. Это можно только залить. Заткнуть. Затоптать. Но потом это придет снова. И снова. И тогда придется доказывать, что гадость в душе, это, в общем-то, нормально. И даже славненько. Вот что ты будешь знать. Но что ты будешь чувствовать?


Свобода выбирать - наша единственная свобода. Невозможность выбирать - это ад.


Весной расцветают деревья и девушки. И потому нам кажется, что весна - время рождения. Начало новой жизни. Что все будет о'кей и мы наконец проснемся. Деревья и девушки здорово влияют на нас. Гораздо больше, чем книги. Может быть, как раз книгами мы и спасаемся от них.
Деревья и девушки - это жизнь. И это знаки смерти.
Вечно цветущая жизнь, из которой ты постепенно уходишь.
Поколения не сменяют друг друга, они друг друга медленно заменяют. Каждой весной ты видишь, как все больше и больше заменяют тебя. Неутомимая и беспощадная замена.
Деревья и девушки. Они откровенно говорят об этой замене, не прибегая к условной вежливости.


Collapse )

(с) За гранью этого пейзажа. Дневники 1997-2001 гг.
облака

Виктор Шкловский

Бывают книги-люди. Это когда книгу вам подарил особенный (в вашей системе координат) человек. Вы об этом забываете, совсем не помните. Но когда открываете эту книгу, читаете и доходите до какой-то особенной (в вашей системе координат) строчки, книга превращается в человека, и ничего уже с этим поделать нельзя. У вас на коленках лежит ваш особенный человек и произносит особенную строчку. У меня такая история с книгой Шкловского "Zoo".



Не люблю мороза и даже холода.
Из-за холода отрекся апостол Петр от Христа. Ночь была свежая, и он подходил к костру, а у костра было общественное мнение, слуги спрашивали Петра о Христе, а Петр отрекался.
Пел петух.
Холода в Палестине не сильны. Там, наверное, даже теплее, чем в Берлине.
Если бы та ночь была теплая, Петр остался бы во тьме, петух пел бы зря, как все петухи, а в евангелии не было бы иронии.
Хорошо, что Христос не был распят в России: климат у нас континентальный, морозы с бураном; толпами пришли бы ученики Иисуса на перекрестке к кострам и стали бы в очередь, чтобы отрекаться.


Я не могу не видеть тебя. Ну что мне делать, когда любовь нельзя ничем заменить?


Больше всего мне сейчас хочется, чтобы было лето, чтобы всего, что было, - не было.
Чтобы я была молодая и крепкая.
Тогда бы из смеси крокодила с ребенком остался бы только ребенок, и я была бы счастлива.

(с) Zoo, или Письма не о любви

облака

Езидизм

Первый после Бога (его эманация) у езидов - Малак Тавус (в христианстве - Люцифер).
Не желавший поклониться Адаму, он был изгнан править Адом, который затопил слезами по грешникам. Ад перестал существовать, а Малак Тавус возвысился на небо. В езидизме он отождествляется с солнцем.

За "сатанизм" езиды (курды) преследуются мусульманами (не всеми, конечно - у них много разночтений).
  • Tags